Следы...
Здесь, в пыли предместной, их предостаточно, и наметанный глаз сразу видит их. Вот, например, светлый след руки на обгоревшем подоконнике. Там под пеплом и пылью кто-то ждет меня, но я еще не знаю кто. Мужчина, женщина? Тень руки существа без пола и возраста — набросок трех пальцев, созданный тонкой кистью пламени. Камень еще пылает жаром. По хронометру с момента разрушения прошло три часа двадцать четыре минуты тринадцать секунд. О десятых говорить не будем. Спасательные команды людей прибудут сюда не раньше, чем через трое суток. А кого они смогут спасти с их допотопным оборудованием? А потому у меня есть время. Мне не надо прятаться. Здесь, в этом времени, никто не может увидеть меня. Кстати, несмотря на все предосторожности, некоторых из нас замечали у изголовья умирающих людей, откуда и родились легенды о смерти, приходящей за своими жертвами. Надо же такому случиться — легенды полностью извращают нашу суть.
Ближе к центру никаких следов, конечно, не осталось. Тут приходится идти вспять по времени и осторожно снимать его слой за слоем. Надо проникать в ад и под защитой темпорального визира определять местоположение тел в момент, когда их можно узнать, а затем, вооружившись точным знанием, выбрать порядок и время спасения. Тут надо быть особенно осторожным, чтобы избежать парадоксов и неприятных сюрпризов в истории. Мне рассказывали, что на похожей рабочей площадке один из моих коллег по ошибке дважды разбудил одного и того же мертвеца. Решения парадоксу не нашлось. И теперь во вселенной живут два аналога одного и того же человека, но их разделяют космические бездны. Впрочем, мы столь осторожны по своей конструкции, что я не знаю, можно ли верить этой истории.
Следы...
Это могут быть четыре металлических пуговицы, ставшие от жары капельками, застывшими в черной лаве, или отпсча
ток лоскутка материи в толще беловато-молочного стекла, или обугленная рука, которую прикрыла стена... У этого солнца свои особенности. Случается, что после него остаются и волосы.
Это может быть бледным кольцом, меловым кружком. Я умею прочесть этот знак. Мячик, ударившийся о стенку и вдруг испарившийся от жестокой ласки солнца. Но все же он оставил на стене свою роспись — колечко, а вернее полукруг, похожий на месяц. Значит здесь в воздухе или пыли кто-то ждет меня. Чье-то прошлое, воспоминание о ком-то, жест кого-то, кто играл в мяч в момент пробуждения этого солнца. Если внимательно всмотреться в стену, то ниже полумесяца можно разглядеть два удлиненных пятна...
Моя задача отыскать этого кого-то — и я ныряю.
Это была девчонка. Десять лет и три месяца плюс-минус одна неделя. Рыжая. Светловолосая. Анатомически и физиологически нормальная. Немножко избалованная, но в будущем следы этой избалованности исчезнут. Человек. Она еще спит. На ней красная плиссированная юбочка и голубой свитерок. Сандалии надеты на босу ногу. На шее — золотая цепочка с колечком от потерянного медальона. На указательном пальце левой руки алюминиевое колечко с пластмассовым цветочком. Одного лепестка не хватает, второй — с трещинкой. У девочки нет двух нижних зубов справа. Два других поражены кариесом. Но эти недочеты будут исправлены позже.
Она спит. И пока она спит, я обдумываю, что ей сказать. Не то, чтобы я не знаю, поскольку все случаи предусмотрены, а отклонения от сценария особого значения не имеют. Но я должен забыть о своих знаниях и опыте и произнести слова так, чтобы они казались только что придуманными, а она их слышала впервые. Будучи тем, что я есть, я не ведаю усталости.
Я разбудил ее.
Она открывает глаза и видит меня в облике седоволосого мужчины в белом халате. Она воспринимает застывший кусок времени, как помещение с белыми стенами. Позади нее, как ей кажется, окно, затянутое белой марлей, сквозь которую сочится голубоватый свет. Но окна нет. Нет и марли. Нет и белых стен. У меня нет седых волос. И я не в белом халате. Я вообще не человек, но она этого пока не знает.
Она молча разглядывает меня. В ней нет ни капельки страха. Я не знаю ее имени и спрашиваю:
— Как тебя зовут?
— Мари,— отвечает она.— Мари-Элен. А кто вы?
Она не пытается сразу вскочить на ноги. Она изучает меня.
— Кое-что случилось,— говорю я.— Несчастный случай.
Она настаивает.
— Кто вы?
Она выпрямляется и садится, как ей кажется, на край кровати. Лучше бы она осталась лежать. Но некоторые операции надо проводить, когда пациент бодрствует. Я тихонечко приближаюсь к ней, чтобы она не спрыгнула с кровати.