Стоит ей поставить ноги на пол, и она увидит все, как есть. И надо, чтобы она увидела все, как есть. Но перед этим ей надо кое-что сообщить. Я говорю:
— Мари-Элен.
Она смотрит на меня без тени беспокойства — мой халат вселяет в нее уверенность. Будь ей на три-четыре года меньше, я бы надел костюм арлекина или клоуна.
— Произошел ужасный несчастный случай. Город разрушен. Весь город.
— И дом тоже?
Она еще не верит мне. В терминах субъективного времени она пока видит стену дома, от которой полминуты назад отскочил мячик. Она не увидела, как треснувшая стена почернела сверху, потекла и рухнула под напором дыхания этого солнца.
— И твой дом тоже,— говорю я.— Весь квартал. Весь город.
Она затаила дыхание, ее глаза округлились.
— Были мертвые?— спрашивает она.
— Погибли все,— отвечаю я.
— И Клод?
— Кто такой Клод?
— Мой маленький братишка. Ему семь лет. Я играла вместе с ним.
Отмечаю про себя Клода. В соседнем сегменте следует поискать Клода. Удивительно, что я его не заметил. Впрочем, туманы времени очень густы.
— Погибли все,— повторяю я.
— И папа? И мама?
Я еще раз повторяю:
— Погибли все.
Я наблюдаю за ее реакцией. Все решается именно сейчас. В это мгновение повернется ее жизнь. В течение времени, после миллиардов смертей и воскрешений, люди поняли, что лучшим лекарством от печали, страданий, безысходности является истина. Честно говоря, люди становятся сиротами, умирая. Я мог бы отыскать под пеплом ее брата, отца, мать и всю когорту теней, которые сопровождали ее в жизни от чрева матери до мгновения вспышки. Но ей надлежит вступить в иной мир. Она должна вступить во вселенную и жизнь, где эти тени тяжелыми цепями прикуют ее к прошлому. Время разбилось. Ни для нее, ни для кого другого я не могу восстановить разрушенного и загладить рубец от раны времени. Я могу лишь перенести ее на другую сторону трещины или, как говорят, перевезти через реку. Для нее начнется совершенно иная жизнь. Ничто никогда не должно повторяться
Но она должна мне помочь. Она должна дать согласие, или возвратиться в горнило и переплавиться — так продолжается до тех пор, пока они не дают согласие; они должны снова и снова умирать до тех пор, пока не воспримут настоящее, трещину, разрыв, рану времени, а также непредсказуемое, нетленное будущее. Мне не хотелось бы, чтобы она умирала вновь.
— А я?— спрашивает она.— Я же здесь. Меня спасли.
Она колеблется, но бросает мне вызов. Не тому, кто есть я, а моей логике, моей истине, которую я несу.
— Все погибли,— говорю я.— Но я пришел за тобой.
— Значит, я умерла?
— Теперь ты живешь. Ты дышишь. Ты слышишь биение своего сердца, ты видишь и слушаешь меня.
— Кто вы?— переспрашивает она и спрыгивает на землю. Юбка задирается, оголяя длинные ноги и голый живот до пупка. Она смущается и оправляет юбку, еще не коснувшись земли, и тут же застывает на месте и бледнеет, поскольку вокруг нее все изменилось, ее рот приоткрывается, каждый мускул под кожей напряжен, на шее, у правого ушка, бьется жилка, и это хорошо, поскольку она увидела другую сторону трещины, другой берег реки в нужный, подходящий для нее момент, и отныне начинается новое, реальность, открывшая поле истины, окружив ее, ей пришлось ступить на другой берег, ее поступь должна быть твердой — ее нога стоит в новых владениях.
— Я ассистент,— говорю я. Мой голос почти не изменился, но все же в нем появилось нечто такое, чтобы она потом не вспомнила о нем, как о человеческом голосе. Но это будет позже, воспоминания займут свои места, в том числе и воспоминания о роли, которую сыграл я, о функции, которую исполняю я.
— Что ты видишь?— спрашиваю я громко. Надо, чтобы она заговорила. Слова должны расплескать ее ужас, поглотить, растворить, сжечь ее тоску.
— Убежище,— говорит она.— Мы в убежище. С машинами. Под землей. Мы под землей.
Она протягивает руки, делает шаг в мою сторону и замирает.
— Машина,— вскрикивает она.— вы — машина.
Она хлюпает носом и начинает реветь. Падает на землю и безутешно рыдает.
— Я — ассистент,— терпеливо разъясняю я.— Я действительно машина. Я помогаю людям. И пришел помочь тебе. Это не убежище. Это — фрагмент времени. Мы не под землей. Иди посмотри.
— Я вас ненавижу,— говорит она.— Я хочу уйти. Я хочу вернуться домой.
— Ты меня ненавидишь,— эхом повторяю я.— Ты хочешь уйти. Ты окажешься дома. В другом месте. Иди посмотри.
Я не хватаю ее за руку. И не касаюсь ее, как она опасается. Я подхожу к окну и отдергиваю белую марлю. Это — театральный и совсем не нужный жест, поскольку нет ни марли, ни окна,— я только меняю одно изображение на другое. Детали не имеют особого смысла, но если они помогают увидеть реальность, пусть они будут.