Его голос дрожит, когда он произносит:
— Вы осмеливаетесь утверждать, что у меня нет вечной души?
— Не знаю. Я не теолог. И не думаю, что имеется теологическая машина. Допустим, у вас есть бессмертная душа. Почему бы вам не подождать конца этой вселенной, чтобы наконец освободиться от пут плоти? Представьте, что вы заболели у себя в мире. Вы же не откажетесь от лечения ради смерти?
Про себя я ощущаю слабость данного аргумента, многие так поступали. Таковы люди. Я уже знаю, что проиграл.
— Это вовсе не одно и то же. Я был уверен в своей смерти, а вы забираете, крадете ее у меня. Не быть, не страдать, раствориться в боге. Вы обещаете мне вечность во плоти. В вас нет ничего человеческого. Вечность машины. Отлитой из металла и стекла.
— Машины не вечны. Только люди становятся вечными.
Но он не слушает меня.
— Отодвинуть момент вечного успокоения. Если вы заставите меня, я убью себя.
— Мне кажется, что вы больны. Я даже уверен в том, что вы больны. Но я ничем помочь не могу. По вашей вере в случае самоубийства вас ждут вечные муки, а вы говорите о нем.
— Только из-за вас. Почему бы вам не оставить меня в покое?
— В пламени? Под испепеляющим дыханием бомбы?
— Я хочу прожить свою смерть.
— Вы действительно хотите?
— Я желаю этого больше всего на свете. Бог поймет меня.
— Вы свободны. Страдать вам придется недолго. Вы исчезнете. Вы и вправду хотите этого?
— Да,— в его голосе нет твердости, а есть лишь упрямство.
— Вы причиняете мне боль. Моя задача — возвращать людей к жизни. А не обрекать их на забвение. Можете подумать. У вас сколько угодно времени, я даже могу вас оставить сколь угодно долго в этом транзитном мире. На вашем языке это называется преддверием рая.
— Не искушайте меня долее,— произносит он, заламывая руки.
— Жаль, но я вынужден еще раз задать вам тот же вопрос. Таково правило. Вы действительно хотите вернуться туда, откуда я вас извлек? Теперь же?
— Это самое горячее мое желание,— говорит он.
Его голос звучит фальшиво. Фразу он позаимствовал из набора готовых формулировок, загромождающих его память. Ведь он боится. Но верит в свою искренность.
— Да будет так. Прощай.
Он вернулся туда. В плавящийся под жестокой лаской этого солнца город, в цикл жизни и смерти. Еще секунду он будет видеть приближение смерти, и, может быть, уже сожалеет, и что-то прояснилось в его голове, ему стало понятней, что такое длительность и вечность плоти. Слишком поздно и никогда не поздно. Все известно. Однажды, если этот термин имеет смысл, я или кто-нибудь другой вновь выловит его. В самых тайных закоулках души человека таится искорка неведения того, что такое время, и опыт его бесполезной смерти повернет вспять всю жизнь и, может быть, достигнет того мгновения, когда надежда на собственную жизнь возобладает над ожиданием собственной смерти.
Таковы люди. Я встречаюсь с этим не впервые. У некоторых из них, живших в определенных условиях, развивается неодолимое желание к самоуничтожению, ведь человека выковывает окружение. Я знаю об этом куда больше, чем люди, прожившие свою первую жизнь. Оки живут вместе с собственной тенью, а эта тень скрывает от них настоящее и толкает их в будущее, а они не могут воспрепятствовать своему духу лететь навстречу концу — всю свою жизнь они вдыхают запах своей смерти и обреченно ждут ее. Мне известен кусочек их тайны. Эта тень — их второе я. Эта тень — все, что они хоронят в себе из страха не понравиться другим, все лучшее, что они мечтают иметь. Они не могут жить без своего второго я, и второе я пожирает их. Человек тяжело переносит общение с себе подобными. Они бегут по секундам жизни, уносясь от того, что несут в себе. И именно это они должны оставить здесь, свою тень, толкающую их к смерти, и все свои мысли, которые рождаются ради одного — заглушить вечный страх. Они должны оставить свою тень здесь.
Люди не умирают. Уйдя отсюда, они уже не умирают. Ничто и никто — тем более человек — не смогло бы вынести ожидания смерти, присутствия тени внутри себя в течение вечности.
До своей смерти город выглядит словно растрескавшаяся гора, чей каменный скелет несет в себе миллионы ячеек. Коридоры с запертыми дверями и ровными стенами. Выйдя из праха, они принялись громоздить над своей головой тот же прах. Каждая трещина, каждая нора заселена. В это время жизненное пространство, которое человек выбрал для себя, называется комнатой. Когда-то было иначе. А для некоторых жизненным пространством было их тело. Для этих зеркалами стали стены, словно меньшая хрупкость жилищ спасала их от страха.