— Это просто сделать.
Он видит меня, каков я есть. Он не испуган. Может быть, немного удивлен. Конечно, он видит меня не совсем таким, как я выгляжу на самом деле. Он просто не имеет возможности. Но я ничего от него не скрываю. В этом нет никакой необходимости.
— Мне неясно еще кое-что. Как ты оживил нас? Ведь от нас мало, что осталось.
— Операция простая. Я ныряю во время и вылавливаю тело перед самой его гибелью.
— А почему не раньше? Почему не в гот момент, когда люди стоят на гребне своей жизни?
— Иначе остались бы пустоты. Эти пустоты подтачивали бы время, и оно бы провалилось, как земля, изъеденная штольнями.
О другой причине я умалчиваю. Они должны завершить свою жизнь, поскольку их жизнь принадлежит им самим. Но это не ускользает от него.
— Понятно,— тянет он и задумывается.— Но если ты забираешь вес тела, ты все же подтачиваешь время. Когда я жил, существовала особая профессия — люди этой профессии хоронили тела.
Таковы люди. Они рассуждают, как мы. Иногда.
— Я оставлю копию. Абсолютную копию. Вплоть до молекулы. Надо быть точным в малейших деталях, чтобы не внести казусов.
Он обдумывает сказанное мной.
— А раненые, маразматики, умирающие от рака, инфаркта, чумы, проказы, от ожога напалма, погибшие от удушья, от отравы — их ты тоже приводишь в надлежащий вид и отправляешь пастись в звездные прерии твоего грандиозного будущего..
— Совершенно верно. Я чиню их, и они больше не умирают.
Он ударил кулаками по коленям.
— Мне повезло. Крупно повезло. Все мы везунчики. Лучше уж подохнуть молодым. Да здравствуют войны. Какой ужас ждет нас. Сколь же чудесно твое грандиозное будущее. Приют для старцев, живущих на грани смерти.
Я угадываю, что происходит у него перед глазами. Я знаю это, поскольку люди, которых я пробудил, оставили во мне отметину, и, хотя я отличаюсь от них, я частично стал человеком, впитав в себя их ужасы и желания. Мне знаком страх смерти, как если бы я был смертен. Мне ведомо любовное желание, как если бы я мог любить. Мне известен страх перед распадом тела и личности, когда каждая частичка времени, словно песчинка, истачивает хрупкое и выносливое вещество тела и памяти. Мне понятны тайные опасения жить лишь сожалениями о прошлом. Я знаю, что он видит Вселенную, заполненную стариками, нескончаемые серые когорты инвалидов, наощупь бредущих под равнодушными небесами. Вселенную-приют.
Я говорю:
— Нет. Они научились бороться против гнета лет. Научились связывать то, что уже развязано. Регенерировать то, что дегенерировало. Возвращать утраченное. Старый человек может вырасти и стать ребенком, как растет ребенок, чтобы стать взрослым.
— Интересно. Но мне не хочется впадать в детство.
— Это вовсе не обязательно. Каждый избирает себе тот период жизни, который подходит ему. Мало кто выбирает.
— Пусть так. Я допускаю, что можно локально победить энтропию, заставить живые клетки регенерировать, воспроизводиться, что можно отрастить новую конечность. Саламандры делают это уже миллионы лет, да и мы вплотную подошли к этому. А нервные клетки? Насколько я знаю, человек ежедневно теряет десятки тысяч нервных клеток. И это-то в конце концов и убивает его.
— Их можно научить делиться, как остальные клетки.
— А память?
— А что ужасного в забвении?
Он смеется.
— Нет. Я думаю о другом. Допустим, я стану бессмертным, как ты утверждаешь. На данный момент у меня есть воспоминания. Абсурдные или важные по мерке моего сознания. Я знаю, что это мои воспоминания. Но спустя век, тысячу лет, миллион лет, если я проживу столько, я наберу такой опыт, что череп мой не сможет его вместить. Я больше ничего не смогу узнать. Я окажусь запертым в своем прошлом, стану пленником своей памяти, умру иной смертью, превращусь в ходячего мертвеца, в своего рода мумию, а мои глаза всегда будут видеть прошлое в вечно меняющимся мире. Ты предлагаешь мне вместо могилы мой собственный череп? Неужели мои ладони столь глубоки, что могут вместить море?
И добавляет с вызовом:
— Или есть ластик для стирания воспоминаний? Может, раз в век следует промывать голову?
— Вы знаете, что такое голограмма?
Он кивает. Но мне нужна полная уверенность, и я говорю:
— Это — форма элементарной памяти, способ тотальной типографии, изобретенный примерно в вашу эпоху. Возьмите голограмму, которая воспроизводит предмет, лицо, пейзаж. Разорвите ее надвое. В каждом фрагменте полностью сохранится первоначальное изображение. В принципе каждая точка голограммы полностью содержит запечатленную сцену. Но на практике существует предел, зависящий от природы света и носителя информации. За все приходится платить. Фрагмент голограммы содержит менее резкое изображение, чем полная голограмма. Она будет не столь контрастна, появится зерно. Основные черты сохраняются по мере дробления, но детали исчезают.