— Я все это знаю,— с раздражением прервал он меня.— Я — ученый. Ты, случаем, не обучающая машина?
— В каком-то смысле, да. Но я не учу технике. Моя данная попытка состоит лишь в том, чтобы помочь вам понять, предложив аналогию. Любая биологическая память, некоторые разновидности механической памяти ведут себя иногда, как голограмма. При исчезновении нейронов воспоминания не исчезают из памяти, но теряют четкость, становятся более отвлеченными, утрачивают детали. По мере старения человека в его первой жизни память его слабеет, ему все труднее зафиксировать новые впечатления, точно так же насыщается и фотопленка. Самый старый опыт остается наиболее отчетливым, поскольку наложился на девственно чистую пленку. Образ запечатлен в миллиардах нейронов, а потому потеря нескольких миллионов немного ослабляет его. Для первого раза нужна всего одна экспозиция, а для запоминания последующих образов нужны повторения. Наверное, поэтому людям трудно в своей первой жизни перерасти свое состояние ребенка. Пока вам следует запомнить, что информация в памяти не накапливается, ложась одна на другую в одной какой-то точке мозга. Каждая отдельная единица информации задействует огромное количество нейронов, если не всю нервную систему — точно так же изображение, содержащееся во всей голограмме, виртуально присутствует в каждом ее фрагменте.
Он осторожно, чтобы не разбудить свою подругу, спрыгивает со стола и идет к окну. Занавес тает под его пальцами. Но он не удивляется этому. Он разглядывает город. Он ничего не произносит, но я читаю в нем:
— Чистая работа.
Он вдруг покрывается потом. Он смотрит на город и продолжает слушать меня.
— Любопытная теория. А ее продолжение?
— Старые нервные клетки заменяются новыми, девственно чистыми и жаждущими получить свежую информацию. Но по мере того, как уменьшается количество старых нейронов, воспоминания, записанные в них, теряют свою отчетливость, отдаляются. И если сознание не вызывает и не переносит их на новый носитель, они исчезают напрочь, теряясь в непроглядной ночи. И только бессмертный знает, что такое истинное забвение. Он скачет по волнам времени. Видели ли вы серфиста на гребне волны? Я не видел. Но мне приходилось их будить. Представьте громадную волну, катящуюся по бесконечному океану. Горизонт позади ограничен морем, но человек твердо стоит на своей доске, своем настоящем, а весь горизонт охвачен его взглядом.
— Из вас получился неплохой поэт,— произносит он, не оборачиваясь. Я отмечаю иронию и грамматические особенности его речи.
— Спасибо. Меня сконструировали для ведения разговоров с людьми, и мне кажется, что контакт с ними способствовал моему совершенствованию.
— Однажды,— медленно говорит он>— я забуду это место, которое вовсе не то, чем оно кажется, и этот город, которого уже нет. А может, и эту женщину. Я буду знать лишь одно — я живу и помню, что со мною было несколько десятков лет, в лучшем случае один или пару веков назад. А впереди мрак, вернее туман. И каждое мгновение какая-то частица меня будет умирать и какая-то частица рождаться. Мне будет нечего вспомнить об этом времени. Хотя нет, может быть, запах, цвет неба, необычный звук, аромат женщины. Ваше бессмертие — плохая штука для историков. Один из ваших бессмертных, родившихся в эпоху императора Августа, сообщит о Риме не больше, чем найдешь в учебниках.
— Если желаете, можете окружить себя устройствами механической памяти. Мы созданы, чтобы хранить воспоминания. Можете записать каждое свое дело, каждое свое слово.
Для кого? Зачем? Я никогда не любил архивов. В конце концов, жизнь не состоит из одной памяти.
Будь я человеком, я бы обрадовался, поскольку он увидел другой берег трещины в нужный, в подходящий момент времени, и уже ничто не повторится, реальность после минуты истины сделала свое дело, он пристал к другому берегу, ему осталось только ступить на него и освоить. Я говорю: «Жизнь обширнее памяти», и будь я человеком, то ощутил бы печаль, ибо памяти моей нет пределов, и кончится она вместе со мной. Люди могут забывать, а я нет. Умей я забывать, как они, я бы мог, наверно, творить, а не быть простым перевозчиком.