Мы точно знаем, что, проснувшись, Хазель не понял, что произошло с аппаратурой. Он слишком сильно досадовал на себя, на стоногого, на пиратов-работорговцев, на положение дел в мире — на все, кроме Конституции, и его гнев был близок к помешательству.
Однако единственным безумным действием Жерга было возобновление опытов со стоногим — он был уверен, что на этот раз все получится. Быть может, он видел пророческий сон или во сне его посетил ангел. А может, он верил потому, что на его стороне были Порядок и Справедливость. И он не мог не победить. Это вовсе не поведение ученого, но, скажем откровенно, все великие ученые вели себя как ученые весьма малую толику времени за все свое существование, а в основном подчинялись общему закону интуиции, предвзятого мнения и иррационального предвидения.
И все получилось. Стоногий встал на ноги, как только Жерг Хазель послал приказ на двигательные центры. Он пошел вперед, когда Хазель передал возбуждение задним ногам, и скорость его возросла. Животное даже повернуло в сторону, когда Хазель оказал воздействие на ноги с одной стороны.
В свете столетних исследований можно считать, что успех Жерга Хазеля был не так уж и удивителен, как показалось ему самому. Стоногий, скорее всего, так и не понял, что им управляют. Его движение и поступки задавались внешними возбуждающими сигналами. А мозг животного поддерживал в нем жизнь и равновесие: он не управлял телом, а решал задачи, заданные извне. Он не позволял стоногому свалиться в пропасть, но и не решал, куда животному направить свои стопы.
Жерг Хазель не стал доискиваться до причин успеха, ибо не относился к разряду любознательных ученых. Он имел цель, и его не интересовали средства, с помощью которых он добивался нужного результата. Он сказал только, что несколько часов плакал от счастья, как прежде плакал от разочарования, и это, наверно, был единственный случай в жизни, когда он проливал слезы. Зная, как жил в старости Жерг Хазель, мы склонны поверить в это. Он привел стоногого к станции. Этот переход был тяжелым, но триумфальным. Он двигался далеко впереди стоногого, чтобы вездеход не взлетал в воздух при каждом шаге животного. Должно быть, то было странное зрелище, но человеческие глаза не видели его, а Жерг не снял переход на пленку и на эту тему не распространялся. Он попросту забыл об этом. Он падал с ног от усталости и ликования и, наверно, вел машину и громадное животное чисто механически.
Мы знаем, что он оставил стоногого в нескольких сотнях метров от станции, нашел силы выбраться из вездехода и рухнул от изнеможения в одном из складов, где пытался уложить на место инструмент. Он проспал в скафандре тридцать часов кряду. К счастью, он снял шлем, иначе задохнулся бы. Проснувшись, он принял душ, плотно поел, сделал себе укол анти-спазмалитика и принялся за повседневную работу, словно ничего не произошло. Жизнь на Уране шла своим чередом, автоматы на станции отвечали за хозяина, и никто его не хватился.
Жерг Хазель внимательно следил за небом, ибо знал, что звездолет уже недалеко, а сядет там, где ему нетрудно будет его засечь. Правда, не знал точного места, он постоянно следил за экранами, включая на время сна автоматическое предупреждение на случай пролета корабля. Все это время он провел в кресле, вглядываясь в небо, проваливаясь в сон, бросая взгляды на спящее вблизи станции огромное животное.
Когда он бодрствовал, то читал или слушал музыку, но ни с кем не разговаривал. Новости из мира людей поступали к нему в виде лаконичных сухих сводок. Ему не хотелось, чтобы кто-то был рядом, словно то, что он сделал, отдалило его от людей. А может, Жерг просто не желал отвлекаться, прислушиваясь лишь к голосу своего сердца. Он слушал «Песни об умерших детях» древнего композитора Густава Малера. Эти <...>
Оставалось совершить самое трудное. И когда Жерг Хазель определил траекторию объекта, что пересек небо с северо-запада на юго-восток с быстрой потерей высоты, и рассчитал точку посадки — одно из четырех скалистых плато, где мог сесть звездолет,— он принялся за дело.