Все это время он не волновался за стоногого, не кормил его и не возвращал ему свободу, но не из равнодушия, а по причине глубокого знания фауны Урана. Он подходил к нему, заставлял проделать кое-какие движения, а однажды рискнул взобраться к нему на спину с помощью ступенек, что проделал в панцире в первый день. Восседая на подвижном холме и закрепившись с помощью стальных тросов, он заставил животное двигаться и подчиняться его воле.
Грунт — он рассматривал спину животного в качестве холма — начал ужасающе колыхаться. Хазелю стало плохо. Но собрав все силы, он удержался на месте, хотя голова его кружилась от ставших вдруг подвижными звезд и окрестностей станции.
Следующие дни он работал головой и руками, несмотря на лихорадку. Он разбирал один из складов станции, и хотя это было своего рода служебным преступлением, Жерг пошел на него, ибо знал, что отстаивает на Уране истину и справедливость, а потому в его действиях нет ничего незаконного.
Он соорудил нечто вроде герметичного ящика — гроб с иллюминатором, где можно было дышать и разместить несколько ящиков с припасами, бутыли с кислородом и оружие. Возле иллюминатора он укрепил кресло с гироскопической ориентацией, предназначенное для звездолета. Он укрепил этот гроб на спине стоногого с помощью вездехода, магических слов Конституции, стальных тросов, самодельных талей и неистощимого мужества.
Потом предупредил город и две научных станции. Сделал он это не прямо, а записал, что, зачем и с помощью каких средств сделал, куда направлялся, какой помощи и где ожидал. Он поставил аппаратуру на автоматическую передачу раз в сутки.
Затем пустился в путь. То есть надел скафандр, пешком добрался до стоногого, вскарабкался ему на спину, влез в кабину, закрыл за собой герметичную дверцу, пристегнулся к креслу, включил насосы, чтобы заменить смертельный воздух Урана живительным воздухом Земли. Чтобы избежать возможного попадания газов Урана внутрь, он решил жить при избыточном давлении в две атмосферы. Вначале у него ломило виски и гудело в ушах, но он свыкся с этим.
Закончив приготовления, оглядев горизонт и определив направление по компасу, он положил пальцы на пульт и нажал на клавиши. Стоногий встал и двинулся в путь — понес Жерга Хазеля к борьбе и славе, о которой даже не подозревал.
Именно в этот момент Жерг соответствовал тому образу, в который мы его чаще всего облекаем, а именно, образу ночного всадника, преодолевающего громадные пространства ради проигрышного дела, без надежды на успех, озабоченного лишь продвижением вперед. Он вглядывался в звезды, с опаской в душе рассматривал горизонт, боясь, что окажется перед непреодолимым препятствием, и все же лицо его было безмятежно, в прозрачных глазах горела уверенность, пальцы четко бегали по клавишам пульта, душа его была светла и спокойна, и он повторял бессмертные фразы Конституции или рожденные на Земле баллады. Быть может, этот образ не имеет ничего общего с действительностью, и в кабине сидел просто ворчливый старикан, который две недели бубнил пустые фразы, написанные два столетия назад неисправимыми мечтателями. Мы не можем этого знать, впрочем, это и не имеет значения. Герои, которых нам дарит История, суть те, кого мы создаем сами, а мы создаем то, что заслуживаем и, быть может, будет утешением знать, что в деле Жерга Хазел я воображение уносит нас дальше того, что можно было написать о нем и о его походе.
Путешествие длилось две недели, которые он провел в скафандре, пользуясь соответствующими приспособлениями, предусмотренными конструкторами для людей, остающихся в подобном положении долгие дни. Его только раздражала невозможность почесаться, ибо грязь стала раздражать тело, а борода — заполнять прозрачный шлем.
Он в совершенстве освоил управление стоногим. К командам он прибегал редко, позволяя ему двигаться вперед самостоятельно, если направление было верным. Жерг пересек обширное скалистое плато, покрытые темно-лиловым льдом равнины, два океана. Океаны внушали ему страх, ибо он не знал, как заставить животное плыть, но опасения оказались напрасными. Стоило стоногому оказаться на берегу, как он вошел в дымящиеся волны и плыл вперед. Теперь Жерг Хазель боялся, как бы зверюга не нырнула, но животное спокойно перенесло человека через «воды».
Хазель перевалил через три горных цепи и пересек бескрайние болита. Горы были, наверно, самым трудным этапом путешествия. Толчки и тряска были почти невыносимыми. Но воля Хазел я, ведущая его к некой точке, где на скалистом плато блистала ракета с носом, устремленным в небо, не ослабла.
За две недели Жерг Хазель остановился всего два раза: один — чтобы дать отдохнуть стоногому, другой — чтобы сделать передышку самому — снять скафандр, помыться, причесаться, обрезать бороду и поесть и попить по-человечески, пользуясь руками. Остальное время стоногий нес его днем и ночью, не выказывая никакой усталости, и перед глазами Жерга, наверно, проходили картины далекого прошлого Земли, когда ее неизведанные просторы пересекали отважные путешественники. Он как бы вновь приник к источнику, который, казалось, давно иссяк.