Отвращение и ненависть. Корсон попытался убедить себя, что по другому проявлялась натура землян во время войны с Урией. Он порылся в памяти. Но вспомнил генерала, который приказал ликвидировать тысячу урианских заложников в первые же часы конфликта. Вспомнил другого военачальника, отплясывающего на руинах разрушенного города. Тот был город людей. Но обитатели его не имели права попытаться договориться с урианами. Он вспомнил Верана, беглеца с Аэр-гистала, который, если бы только увидел в том пользу для себя, не остановился бы ни перед одним преступлением.
Корсон чувствовал, как в нем зреет желание убивать. Он сжал челюсти и кулаки. Перед глазами потемнело. Он словно сжался сам по себе, пока адреналин впрыскивался в кровь. Немного спустя напряжение спало, напоминая о себе только легкой дрожью. Неужели мерзость толкает только на мерзость? Неужели эта окровавленная морда и есть лицо человечества? Неужели оно несло на себе, словно этакого демона-искусителя, призрак отчаяния и неизбежных смертей? И могло ли оно избавиться от него и стать, если не самим собой, то хотя бы чем-то иным или чем-то большим ?
Диото. Он подумал об утопии, выросшей на руинах войны, о мире, не знающем принуждения, имеющем одно правительство на шесть веков и совсем не имеющем армии. Об ином лице человека, которое стоило бы взять под защиту, но не путем насилия и бесчестия. Но как помешать насилию, не прибегая к насилию? Как вырваться из порочного круга справедливых войн?
Антонелла сидела в центре прохода и плакала. Все раздражение, которое он к ней испытывал, рухнуло, как отвалившаяся от крыши сосулька. Она принадлежала к людям. Он бережно поднял ее и прижал к себе. Вслушивался в ее всхлипывание и немо благодарил за это.
Корсон был голоден. Он направился к двери, машинально, словно сам факт выхода из этого здания был решением проблемы. Решение существовало. Но он боялся даже заговорить о нем. Будь он один, вопрос решился бы иначе. Во время войны солдаты предпочитают есть то, чем располагают, а не умирать с голоду. А если не располагают ничем, то стараются как можно быстрее раздобыть. Скорее благодаря обучению, чем инстинкту, но Корсон чувствовал, что слабеет. Он знал, что у него под руками гигантские запасы протеина. Но полагал, что не вынесет отвращения в глазах Антонеллы, если решится намекнуть, какой ценой они могли бы просуществовать какое-то время.
Может быть, бесконечно долго.
В мифологические века у этого было свое название.
Если верить легендам, вампиры пожирали трупы на кладбищах.
Такое случалось в истории. И не только в периоды голода. Корсон прикинул, не были ли боги войны скорее людоедами, чем некрофилистами. Монгольские захватчики во время торжественных праздников подавали лучших своих лошадей и их украшенные головы выставлялись на золотых блюдцах, чтобы все могли видеть, что хозяевам ничего не жалко. То, что один человек может вообразить, другой может сделать.
Дверь поднялась, открывая выход на зеленую равнину, как ковром покрытую свежей травой, которую пересекала прямая голубая дорога. Пасущийся гиппрон казался нечетким пятном. Корсон позавидовал ему. И тут же, совсем близко, заметил что-то на дороге.
Сумка. В молочном профильтрированном облаками свете поблескивала прикрепленная к ней табличка. Три шага — и Корсон оказался рядом с сумкой. Не прикасаясь, он внимательно осмотрел ее. Должно быть, сумка и записка были подброшены тогда, когда они находились внутри здания. Их оставили на заметном месте.