Пламя перестало расти в нескольких сантиметрах от его лица, хотя лица у него не было. И ему почудилось, что это чудесное равновесие будет длиться во веки веков. Потом пламя погасло.
Перемирие кончилось так же мягко, как началось. Корсон парил в пространстве цвета пурпура, хотя и не помнил, чтобы открывал глаза. Огромные перепутанные, соединяющиеся трубы пульсировали, растягивались, пучились неожиданными пузырями, которые лопались, выпуская отростки, и эти отростки сами начинали вытягиваться. Ни верха, ни низа. Хотя он не был в состоянии оценить ни расстояния, ни размеров, его не покидало чувство, ощущение гигантизма.
«Я пробил потолок,— подумал он,— и ступил на небо»/ Конечности не подчинялись ему, но он не ощущал тревоги, скорее — любопытство. Понемногу возвращались воспоминания. Правда, оставались незаполненные места, но тут помогала реконструкция, возможно, не совсем верная, базирующаяся скорее на подсознании.
Таким образом, он смог сообразить, что место, в котором он находится, необычайно. Обычно воюющий приходил в себя во время какой-то войны. Он покинул Аэргистал. Он был уверен, что находится по другую сторону небосвода. Или же его изгнали из игры, так как он вел себя не соответственно? Или же был это новый ад, место, где сражались существа, вообразить которые человек был не в состоянии? Может, теперь ему была уготована другая судьба?
Он был один. Он знал об этом, хотя не мог шевельнуть головой. Тишину нарушил голос, всколыхнув ее, как нежное дуновение ветра колышит воду. Сперва он воспринял его как чистую музыку, и прошло некоторое время, прежде чем он понял, что к нему обращаются, но слова сохранились в его памяти, словно она была промыта, вычищена, острая как у ребенка и жаждущая знания.
— Вот так-то быть военным преступником.
Он ответил после мгновенной задержки:
— Вот так-то быть богом.— Голос звучал странно. Он казался почти детским, но ощущение было такое, словно он порождал бесконечные, почти неразличимые отзвуки эха, а он слышал одно из них, самое близкое, самое для него понятное, хотя где-то рядом раздавались другие голоса, и некоторые из них будили ужасы. Это был почти детский голос, но он мог оказаться и голосом ящерицы, и паука, огненным полыханием звезды, писком крысы, потрескиванием хитиновых крыльев майского жука, артикулированным вдохом ветра.
Корсон смутился. Разговор начался странно. Он не для того оказался здесь, чтобы участвовать в теологическом диспуте. Правда, может быть, таковы обычаи на небе? Он хотел изменить тематику, но чувствовал, что не в силах нарушить естественный ход событий.
«Меня накачали наркотиками,— подумал он.— И это все объясняет». Но он тут же понял недостаточность этого объяснения. Любопытство взяло верх. Он принял вызов.
— Боги всемогущи,— заявил он.
— Всемогущи,— повторил голос.— Слова. Пустая фраза. Ты можешь приписывать им ту силу, которую способен вообразить. И которую способен достичь сам.
Корсон снова остановился. Мысль казалась верной. Он подумал и решился:
— Вы бессмертны.
Голос, казалось, позабавило это.
— И да, и нет. Ты не видишь разницы между бесконечным и неограниченным. Мы не бессмертны, если под этим ты понимаешь бесконечность. В таком случае, ничего бесконечного не существует, даже Вселенная, даже то, в чем находится Вселенная. Но наше существование не ограничено.
— Не ограничено?
Эта концепция была ему непонятна.
— Мы можем повторять наши жизни и, каждый раз изменяя их, жить по-разному. Но ничто из наших существований при этом не меняется.
— Понятно,— сказал Корсон. Для этих существ бытие не было необратимой формой, опирающейся на базу прошедшего, слепо продлевающейся в будущее. Их бытие было для них от начала и до конца пластичным, позволяющим формировать себя континиумом. Они не знали «раньше» или «позже». Жизнь их была лишена длительности.
И в самом деле,— подумал он,— какова ширина человеческой жизни? Какова ее толщина? Их жизнь представляла одно всеобъемлющее и способное к уточнениям целое. В зависимости от следствий менялись причины. Для них сиюминутное, настоящее было лишь точкой отсчета. Они контролировали время. Это умение порождало их власть. Как люди, долго прикованные к пространству возможностями своих рук и ног, возможностями минимальными даже при самой длительной жизни, в конце концов покорили космос и стали гулять меж звезд, так и эти существа покорили себе время,