Маги приняли ту же стойку, что и против Найи. Тот, что слева, поднял руку, Найя вздрогнула, готовясь к худшему. К тому, как детское тельце Марины летит через арену, как кровь брызжет алым яичным желтком на каменные стены.
Но Марина не пошатнулась. Из её ладоней вырвались ленты чёрного тумана, и тьма постепенно поглотила арену, подавляя каждый блик света, словно пламя свечи.
Найя наблюдала с леденящим восторгом, силясь разглядеть что-то сквозь чёрную вуаль. Маг закричал. Мощный порыв ветра ударил в стены, следом раздался оглушительный визг.
И наступила тишина.
Сердце Найи бешено колотилось в ушах.
Ужасающий булькающий звук — будто нож застрял в горле.
Меньше минуты — и всё было кончено.
Эбеновый туман рассеялся, открывая арену свету.
Найя прижала ладонь ко рту.
Нет.
Маги лежали безвольно, словно раздавленные насекомые, в лужах собственной крови.
Найя отвела взгляд от трупов на Миру, которая поднялась со своего кресла. Она держала подбородок высоко, смерила Найю презрительным взглядом, и Найя почти услышала непроизнесённые слова: «Ты такая же бесполезная дочь, как и богиня».
Грудь Найи сжалась, дыхание перехватило.
Мира ушла, не проронив ни слова.
Найя чувствовала враждебность матери всем своим существом, она буквально пропитала кожу и кости. Давление, необходимость быть лучше, могущественнее, быть кем-то другим. Ожидания, которым Найя никогда не смогла бы соответствовать. Колени дрожали. Она ухватилась за спинку отцовского кресла.
Он сидел неподвижно, глядя вниз, на то, как стражники убирают тела с арены.
— Отец? — едва слышно позвала она. Его молчание было на него не похоже.
Он не ответил. И игнорировать её было для него так же нехарактерно.
Она обошла кресло, чтобы заглянуть ему в лицо.
— Отец, ты в порядке?
— Найя, милая, — его голос был пугающе спокойным, но дрожал от сдержанной ярости, которую она никогда прежде не слышала.
Найя сглотнула.
— Да, Отец?
Он повернул голову. Его изумрудный взгляд потемнел, словно тучи, нависшие над лесом.
— Если твоя мать считает это «силой», значит, она сама слаба. Ты понимаешь?
Найя побледнела от шока. Отец никогда прежде не отзывался о Мире так плохо.
Она не до конца понимала, что он имел в виду. Мира была Высшей Богиней, такой же, как он — Высшим Богом. Оба они были несравненно сильнее, чем когда-либо могла стать она.
Его взгляд смягчился.
— Ты — моя гордость, независимо от титула. Ты понимаешь?
Давление в груди Найи ослабло. Слёзы потекли по щекам.
— Что я такое, если не жажду её любви, Отец?
Впереди её ждали лишь столетия беспокойства. Лишь запустение.
Пальцы отца легли наеёруки, притягивая в объятия. От него пахло петрикором, древесной корой, корицей и гвоздикой.
— Почему она меня не любит? — Найя разрыдалась, уткнувшись в его бархатный плащ.
— Я люблю тебя за нас двоих, милая моя. Бесконечно. — Он заправил выбившуюся прядь её серебристых волос за ухо, бережно прижимая к себе. — У каждой жизни есть смысл. Твоя — не исключение, и она не подчиняется твоей Матери.
Найя очнулась посреди ночи от того, что Солярис забирался к ней в постель.
Ноздри наполнил резкий, сладкий аромат лемонграсса. Найя распахнула глаза и обнаружила, что он обнимает её, заключив в кольцо обнажённых рук. Его грудь опустилась, прижавшись к её.
За прошедшее столетие Солярис возмужал, став статным мужчиной, чьё тело прорезали узлы мышц, закалённых годами тренировок. Найя едва могла пошевелить рукой под его тяжестью, не говоря уже о том, чтобы столкнуть его с кровати.
Паника, острая и яростная, подступила к горлу, перехватив дыхание. Она не могла пошевелиться.
— Солярис, слезь с меня, хотя бы сейчас!
В его чертах промелькнуло предостережение, а взгляд метнулся к дверям опочивальни.
Найя заметила в тени силуэт самого доверенного слуги Миры, и страх, сменившись гневным пламенем, ударил ей в голову. Ситуация прояснилась с пугающей очевидностью: происходящее — не прихоть Соляриса, а приказ Миры.
Ракса стоял неподвижно, заложив руки за спину.
— Прошу прощения за вторжение, моя госпожа.
Найя машинально отметила количество ножей, притороченных к его ногам. Ракса был средним богом войны. В детстве Найя часто наблюдала, как он упражняется, метая свои драгоценные клинки. Она помнила, как сверкающее лезвие, разрезав солнечный свет, вонзалось в брюхо пролетавшей в вышине рыбы.