Когда он лежал рядом — довольный, не нуждающийся в выполнении приказа матерей, — вопрос вертелся на языке, но она не решалась задать его.
Ты любишь меня?
Временами ей казалось, что это так. В том, как он с обожанием смотрел на неё, когда она болтала о сладостях; в том, как привозил корзины с хлебом из Кайманы; в улыбке, озарявшей его лицо, когда она смеялась.
Впервые с момента помолвки она осмелилась представить, каково это — быть его женой: приключения в мире смертных, еда со всего света, совместное воспитание детей.
Если бы она доверила Солярису своё сердце, то была уверена: он бы его сберёг.
И все же она не могла отрицать крошечную крупицу сомнения, терзавшую её при одной мысли об этом.
Настоящее
Найя заправила серебристую прядь за ухо и прочистила горло. Она не знала, что сказать.
Это была первая минута тишины между ней и Ронином с того момента, как они в спешке покинули остров. Шок и паника оттого, что Солярис нашел её, камнем лежали в желудке всю дорогу на пароме через залив, и пока они стояли в очереди за билетами на поезд. Она едва воспринимала наставления Ронина — глаза были слишком заняты, сканируя каждое лицо вокруг.
Подобно двухлетнему ребёнку, Найя чувствовала себя заворожённой самыми простыми вещами. Когда она впервые ступила на землю смертных, автомобилей и поездов ещё не существовало.
Поднявшись в вагон, она старалась скрыть благоговейный трепет, проходя мимо пассажиров, сидевших плечом к плечу. Она последовала за Ронином в следующий вагон, разделённым на отдельные купе, изолированные от остальных.
В их купе пахло кожей цвета пекана, а большое окно приглашало любоваться пейзажем.
Постоянное смешение восхищения и тревоги вымотало её морально.
— Разве нам не было бы быстрее добраться другим транспортом? — вопрос сорвался с губ, лишь бы завязать разговор. Хоть что-то, на чём можно сосредоточиться, кроме собственных мыслей.
Не то чтобы поезд двигался медленно. Но общественный транспорт пугал её до глубины души. Они были на виду, открыты всем ветрам, и Солярис мог появиться в любую секунду.
— Моя машина на станции, часа четыре езды от города, — Ронин, сидевший напротив, опустил банку с напитком, отвечая ей. — Когда путешествую на остров и обратно, я сажусь на поезд, а потом на паром.
Он небрежно откинулся на спинку сиденья, вытянув длинные ноги, словно кот, развалившийся на ветке. Выражение его лица было столь расслабленным, что это действовало Найе на нервы.
«Ты хоть понимаешь, как близко был к смерти?» — хотелось крикнуть ей.
Он мог превратиться в обугленную груду плоти меньше чем за секунду. Хотя Найя не могла представить, чтобы Солярис убил смертного — похвала богов значила для него слишком много.
Найя прижала язык к нёбу, чтобы не наговорить Ронину дерзостей, ведь это означало бы раскрыть правду о своём положении. Если бы Ронин узнал, какая опасность преследует её, то, несомненно, бросил бы её. И как бы гордость ни сопротивлялась этому признанию, присутствие Ронина, знающего дорогу в Холлоу-Сити, делало её жизнь куда проще.
— Полагаю, в этом есть смысл, — пробормотала она.
Солярису не составило бы труда проникнуть в поезд. Он мог прятаться у всех на виду, скрыв присутствие, и молча строить планы, как вернуть её назад.
Найя подавила дрожь, стараясь не думать, сколько времени Солярис следил за ней на фестивале, прежде чем показаться. Хуже всего было то, что она совершенно не чувствовала его — ни ауры, ни силы, ни взгляда, прикованного к ней. Эта неудача лишь подорвала уверенность в том, что она успеет добраться до Финниана, прежде чем её поймают.
Ронин сделал очередной глоток из банки.
Найя прищурилась, чтобы прочесть чёткий шрифт на лицевой стороне: «НИТРО КОЛД БРЮ».
— Что ты пьёшь? — спросила она.
— Кофе. Хочешь? — он протянул банку.
Она покачала головой.
— Мне просто было любопытно.
— Тебе нравится кофе?
— Я никогда его не пробовала.
Он поперхнулся — начался драматичный приступ кашля, глаза покраснели и наполнились слезами.
— Ты издеваешься?
Она моргнула, с трудом представляя себе, что означает выбранная им фраза.
— Нет, я не издеваюсь. Там, откуда я родом, мы пьем чай.
Ронин продолжал смотреть на неё так, будто она была аномалией.