Найя ступила с мощёной дороги на траву, сняв обувь. Здесь пролегала тропа, протоптанная только их с отцом ногами.
Она нашла его лежащим на спине под хлебным деревом, руки лениво закинуты за голову, взгляд устремлён в небо. Небо кишело крупными бычьими акулами — живое полотно из гладких, перламутрово-серых брюх. В это время года сотни этих величественных созданий мигрировали, готовясь к брачному сезону.
Найя устроилась рядом, ворочаясь в песке, пока не нашла удобную позу. Воздух был пропитан запахом солёной воды и цветочным ароматом её отца.
Она искоса взглянула на него. Сегодня в его тёмных прядях были вплетены крошечные розовые цветы с бахромчатыми лепестками. Это были одни из его любимых, которые он называл гвоздиками. Цветы, которые он часто вплетал в волосы Марины, когда та была ребёнком. Слишком гордая, чтобы просить, она всегда срывала один с его локонов и любовалась им. Отец улыбался, и лёгким взмахом запястья заставлял десятки таких же расцветать в причёске Марины.
Найя прикусила щёку, гадая, куда же делась её младшая сестра. Как можно стать достаточно сильной, чтобы одержать верх над Высшим Божеством?
— Ты случайно не знаешь, куда ушла Марина? — спросила она.
Отец не открыл глаз, его выражение лица оставалось безмятежным.
— Чтобы стать Высшей Богиней, нужны интеллект, сила и почитатели. Уверен, она отправилась на Землю Смертных, чтобы разнести весть о своём имени.
Найя зарылась пальцами в прохладный песок, следя глазами за акулой поменьше, пробиравшейся сквозь стаю гигантов.
— Ты скучаешь по этому?
Она слышала истории об отце из сплетен слуг и стражи. Вэйл, Высший Бог Природы — как от его слёз прорастали деревья, а смех раскрашивал поля дикими цветами. Он бродил по Земле Смертных, украшая острова и горы рощами и стеблями золотистой травы.
Говорили, именно его щедрость по отношению к смертным заточила его в Каймане — за то, что превращал гнилую почву в плодородную, делая её пригодной для урожая; за то, что раскалывал горы, чтобы разделить воюющие деревни. Чем громче разносилась молва о его имени, тем сильнее приходили в ярость другие боги, чьи имена постепенно предавались забвению.
Несмотря на его славу, у Найи никогда не хватало смелости попросить его рассказать эти истории напрямую. Порой в его глазах проскальзывало выражение разлада. Некоторые вещи лучше оставить в прошлом.
— Я скучаю по свободе, — ответил он. — Я никогда особо не любил оставаться на одном месте.
Должно быть, для него было пыткой так долго оставаться взаперти. Если бы у него появился хоть какой-то шанс уйти, она хотела бы, чтобы он воспользовался им, но чувствовала: он никогда так не поступит, пока она едва способна постоять за себя сама.
— Отец, — тихо сказала она. — Мне очень жаль, что я не могу постоять за себя.
— Тебе не нужно говорить ничего подобного. Это мне, дорогая, жаль.
Он сел и потянулся в карман своих брюк под изумрудным плащом.
Она села рядом, заинтригованная.
Он протянул ей заколку, увенчанную золотой бабочкой.
Она уставилась на неё, качая головой.
— Это ещё зачем?
— Подарок для тебя. — Он протянул руку дальше, жестом приглашая её принять дар. — Её зовут Рен.
Найя приняла изящное украшение, пропуская тонкие цепочки кисточек сквозь пальцы.
— Почему ты дал своей заколке имя?
— Потому что Рен — особенная заколка. — Отец подался ближе и дохнул на бабочку; тёплое дыхание увлажнило кожу на её руках.
Найя вскрикнула, когда глянцевые крылышки затрепетали, оживая.
Отец рассмеялся.
— Рен нашла меня во время моих странствий — приземлилась прямо на плечо. Я часто чувствовал себя одиноко, и Рен никогда не покидала меня.
Крылья Рен плавно заскользили, совершая завораживающее движение, перебираясь на большой палец. Ощущение крошечных ножек пощекотало руку.
— Я не понимаю. Почему теперь это заколка?
— Жизнь бабочки в среднем длится четыре недели, поэтому, естественно, Рен начала угасать. Меня тревожил такой короткий век, а я больше не хотел идти своим путем в одиночестве. — Он выдохнул. — Я превратил Рен в реликвию, чтобы сохранить навсегда.
— Ты создал реликвию, чтобы утолить своё одиночество? — Найя хихикнула.
— Да, именно так.
Найя вглядывалась в лицо отца, её улыбка угасала, уступая место заметным признакам его печали — подёрнутому влагой взгляду, слабой улыбке, застывшей на губах.
— Теперь Рен твоя. Чтобы защищать тебя, когда я не смогу. Ты должна позвать её по имени, если понадобится помощь. Понимаешь?