Ужасные воспоминания, которые она изо всех сил старалась держать в узде, похороненные глубоко внутри, вырвались наружу. За закрытыми веками возникло лицо Калео — яркое и мимолётное, заставившее сердце сжаться от глубокой боли.
Нет.
Она опустила руки, сделав дрожащий вдох, и выпрямилась, чтобы встретиться взглядом с братом. Все те озорные, мальчишеские взгляды, что он когда-либо дарил ей, каждый скачок роста, каждая нотация, каждый нежный, ласковый момент, который они разделили — в чем был их смысл, в чем смысл её любви, если они стали тем, чем стали?
Она швырнула слуховой аппарат обратно Финниану и отвернулась.
— Больше не хочу тебя видеть.
Она понимала: это самое болезненное место, куда можно забрести в жизни. Стоять перед тем, кого любишь больше себя, но тот не любит тебя в ответ.
Финниан отпустил их.
Теон перенёс их обратно в пивоварню.
Найя следовала за ними на автопилоте, пока они вели её в кабинет Ронина, где она снова опустилась на диван. Разум онемел, будучи не в силах переварить хоть что-то ещё из событий этого дня.
Прохладная кожа приятно холодила ноги там, где ткань платья разошлась по шву.
Ави, Теон и другие, чьи лица были ей незнакомы, приходили и уходили. Она же хранила молчание, уставившись на пятнышко грязи на окне, за которым глубокой ночью спала пустая улица.
Когда кто-то предложил воды, она покачала головой. Другой протянул мягкое одеяло, вероятно, решив, что её пустой взгляд и полное отсутствие жизни — признаки шока. Она мало что знала о симптомах, но, возможно, один из них — постоянный озноб? Как бы то ни было, от одеяла она отказалась.
В конце концов кабинет опустел, и Ронин остался на диване напротив.
Она подняла на него взгляд. Он был бледен. Болезненно бледен. Под глазами залегли тёмные круги, а губы приобрели пастозный синеватый оттенок, что, по её мнению, не сулило ничего хорошего. Пульс подскочил, когда в голове завертелся калейдоскоп страшных болезней, о которых она когда-то читала, — хотя ни одного названия она сейчас не смогла бы вспомнить, даже если бы от этого зависела её жизнь.
Он положил на столик между ними надкусанный рисовый шарик, нераспечатанную банку нитро-колд-брю и ничем не помеченную стеклянную склянку с зеленоватым варевом. Ёрзая на подушках, чтобы устроиться поудобнее, он одним махом осушил бутылку воды, предназначавшуюся ей.
Её взгляд упал на рисовый шарик; вспомнилось, как она впервые попробовала такой и как ярко улыбалась Акане.
— Найя, — мягко позвал Ронин. — Поговори со мной.
Она не поняла, что он имеет в виду. Поделиться тем, что на душе, или раскрыть все свои тайны — если у неё вообще остались хоть какие-то тайны. У неё не было душевных сил ни на то, ни на другое, поэтому она спросила о первом, что пришло на ум:
— Почему ты выглядишь так, будто до отправки на Землю Мёртвых тебе осталось всего несколько минут?
Он взял рисовый шарик и откусил кусочек.
— Сегодня я потерял много крови, — пробормотал он с набитым ртом.
В груди кольнуло беспокойство. Желание отчитать его мигом привело её в чувство.
— С тобой всё будет в порядке?
— Стоит поесть и принять этот эликсир, и я буду как новенький.
Она откинула голову на подушку и, прищурившись, посмотрела на него:
— Ты так говоришь, словно это привычная рутина.
— Учитывая, что я занимаюсь кровопусканием каждый день — да, пожалуй, так и есть. — Он вытянул резинку из волос, позволяя им рассыпаться по плечам. Тёмные волнистые пряди упали на щёки.
Найя проигнорировала приятное волнение, которое охватило её при виде того, как он носит распущенные волосы. Такое случалось редко.
— Кровопускание?
Ронин отложил рисовый шарик и медленно собрал волосы обратно.
— Если я не буду ежедневно сливать часть крови, мне станет плохо. Я рождён, чтобы использовать свою кровь для усмирения божеств. Думаю, это своего рода страховка, заложенная Высшей Богиней Жизни и Баланса при создании нашей родословной? Чёрт знает, но если я не делаю то, ради чего был рождён, моя собственная кровь в конце концов погубит меня, и я паду жертвой болезни. Так умерла моя мать.
Найя нахмурилась, желудок скрутило от этой информации.
— Но разве потеря крови не так же опасна?
Уголок его губ дёрнулся в полуулыбке, рисовый шарик замер в паре дюймов от рта.
— Это твой способ признаться, что ты волнуешься за меня?
Найя замерла, утопая в пространстве, где соединялись их взгляды.