Глаза. Я увидела пустые глаза моей матери. Я смотрела прямо в них. Ее искривленный, будто от боли, рот и взгляд ее пустых глаз испугали и шокировали меня настолько сильно, что я даже не успела как следует рассмотреть тела убитых.
Сейчас я сожалею об этом. Я должна была быть более стойкой. Я бы могла хотя бы посмотреть, от чего они погибли. Были ли тому причиной ножевые ранения? Или их просто пристрелили? Или быть может над ними издевались, потому там было столько крови? Я бы могла знать это.
Я даже не знаю, какое лицо было у моего отца в момент кончины. Лицо матери я увидела, и лишь его вида хватило, чтобы отключить мое еще не готовое к таким ужасам сознание.
Я не виню себя, ни в коем случае. Лишь только сожалею. Но эти сожаления никуда не денутся, что бы я ни делала.
Когда я всё же смогла взглянуть на трупы, уже нельзя было различить ни их лица, ни причину смерти, ни даже определить кто из них погиб первым.
И я действительно жалею об этом…
* * *
Я не знаю, сколько пролежала вот так.
Очнулась я днем, потому что было светло.
Я лежала в луже крови. Крови своих мертвых родителей.
Я так и не смогла заставить себя еще раз посмотреть на них. Я встала и, шатаясь, стала пробираться к двери.
За время моего обморока моя одежда успела пропитаться кровью. Поэтому там, где я шла, тянулась красная полоса. Я открыла двери скользкими руками и наконец выбралась из страшного затхлого помещения.
В каком-то животном страхе я яростно закрыла проход в ад.
Я еле как добралась до ванной и очень долго отмывалась от красного цвета, который покрывал меня с головы до ног.
Сейчас мне кажется, что если кто-нибудь бы зашел в ту комнату, пока я была без сознания, то подумал бы, что и меня тоже убили.
Ради сохранения рассудка я заставила себя поверить в то, что всё это был сон, видение. Хотя и понимала, что это вовсе не так. Но мне нужно было время, чтобы свыкнуться и смочь принять эту жестокую правду. Поэтому я оградила себя от всех переживаний и постаралась продолжить жить по-старому.
Целую неделю я делала вид, что ничего не произошло.
Благо мама любила делать запасы наперед, поэтому еды мне пока хватало.
Но вот, прошла неделя, и съестное стало кончаться. Я ведь не привыкла экономить и ужимать себя в чем-либо. Денег я так и не нашла.
Я впервые зашла в родительскую спальню, но не из-за интереса, а потому, что хотела найти их спрятанные капиталы, о которых они как-то упоминали.
Но я не нашла ничего, хотя и облазила все ящики, тумбочки и шкафы.
Тогда я стала рыскать во всех комнатах особняка.
На эти поиски ушли еще 3 или 4 дня. Но они не увенчались успехом.
Еда кончилась.
Тогда в моем уставшем сознании мелькнула мысль о том, что осталась еще одна комната, в которой я не искала.
Но я не ходила в кабинет с того самого дня.
Я прошла по коридору и встала у такой знакомой и теперь наводящей ужас дубовой двери.
Я ведь так боялась ее. Но тогда я боялась быть наказанной, а теперь я боюсь не выдержать того зрелища.
Я постояла у нее и поняла. Это понимание пришло ко мне как гром среди ясного неба.
«Я погибла в тот самый день вместе с ними. В чем сейчас смысл моей жизни? В выживании? А зачем оно мне? Я жила ради моей семьи, ради помощи моим дорогим отцу и матери. Но их не стало. Так зачем же мне теперь жить?» - такие низкие помыслы уже давно пытались заполнить мою голову, но до этого момента я не решалась впустить их.
Но они просочились, я дала слабину и действительно решила принять смерть.
Я развернулась и ушла, так и не зайдя в комнату.
Через 2 дня я снова оказалась в этом коридоре.
Я перестала есть, и эти 2 дня лишь пила, потому что кушать было нечего. В какой-то момент силы окончательно покинули меня и сознание стало уплывать. На пороге такой смерти я вдруг отчетливо осознала, что хочу жить.
Я хочу жить. И я буду.
Эта истина помогла мне воспрять духом, и я снова пошла в кабинет.
На этот раз я смогла открыть дверь. Не потому, что сил в руках стало больше, а потому, что разум мой был чист, а желание непоколебимо.