Но тут мужчина взял верх над художником. Она плакала. Неужели он тому виной? Неужели это из-за него она грустит? Может быть, она сожалеет о прошедшей ночи? От этой мысли у Гриффина помутилось в голове. Венера была самой невероятной женщиной, с которой ему когда-либо приходилось быть, и он не хотел, чтобы она пожалела хотя бы об одном мгновении, проведенном с ним. Он хотел, чтобы она осталась рядом с ним на всю жизнь.
Гриффин сам был потрясен этой мыслью. Ведь прежде он никогда не думал о совместном будущем с какой-нибудь своей возлюбленной, или подружкой, или как уж они там сами себя называют. Но с Венерой все было по-другому. Она заставила его чувствовать себя по-другому. И не потому, что была невероятно красива, и остроумна, и умна, и добра... В ней было то самое неуловимое, ускользающее от определения «нечто»... То есть на самом-то деле они обладали этим «нечто» вместе. Между ними проскочила та маленькая искра, которая превращает дружбу в любовь, а возлюбленных — в две нераздельные половинки одного целого.
Половинки? Неужели они действительно половинки целого? Эта идея поразила Гриффина, но совсем не испугала. Все внутри, него настойчиво твердило: «Это то самое! Она моя! Она — та, которую я ждал так долго!»
Он схватил купальный халат и поспешил вниз по лестнице. Венера не замечала его, пока Гриффин не коснулся ее плеча, и тогда вздрогнула и поспешно вытерла глаза. Кали-Али сердито мяукнула и с надменным видом спрыгнула с кушетки. «Маленькая предательница», — подумал Гриффин.
— Прости, я не хотел тебя испугать.
На Венере был его свитер, тот, который он надевал прошлым вечером. Разумеется, он был ей слишком велик, и от этого Венера выглядела юной и очень-очень сексуальной.
— У тебя есть кофе? — спросила она.
Гриффин нахмурился. Есть ли у него кофе? Он не хотел говорить о кофе. Он хотел подхватить Венеру на руки и сказать, что любит ее и что готов исправить все, что бы это ни было, что заставило ее плакать, — но вид ее слез полностью вывел его из равновесия, почти так же, как мысль о душах-половинках и об их общем будущем.
Но вместо этого он произнес:
— Да, кофе у меня есть.
— Не приготовишь для меня?
— Конечно. — Окончательно смущенный, Гриффин вышел в кухню и начал готовить кофе. — Хочешь горячих оладий или еще что-нибудь?
— Нет, — откликнулась Венера. — Нет, спасибо.
Гриффин стиснул зубы. Она вела себя чертовски, чудовищно вежливо. Гриффин едва дождался, пока кофеварка наполнит две чашки, и поспешно вернулся к Венере. Она все так же сидела на кушетке, глядя на скульптуру, но плакать перестала.
— Будешь пить черный? Если хочешь, у меня есть молоко и сахар.
— Нет, спасибо, мне так нравится.
Венера взяла чашку и сделала осторожный глоток.
Гриффин сел рядом с ней и, не удержавшись, наклонился и нежно поцеловал ее.
— С добрым утром...
Его порадовало, что Венера прислонилась к нему в ответ на поцелуй.
— С добрым утром, — сказала она.
Они молча пили кофе, пока Гриффин не почувствовал, что больше ему этого не вынести. Тогда он поставил чашку на пол и повернулся к Венере.
— Что с тобой? Что случилось?
Венера вздохнула.
— Это очень трудно выразить в словах.
— Это из-за меня? Я сделал что-то такое, что тебя расстроило?
— Нет. Ты — само совершенство.
Ну, черт побери... Она произнесла это так, словно ничего хорошего в совершенстве не было. Гриффин набрал в грудь побольше воздуха и задал наконец вопрос, ответа на который очень боялся:
— Ты сожалеешь о прошедшей ночи?
— Ох нет, конечно же нет! — Венера наконец посмотрела на него. — Прошлая ночь была великолепна.
Гриффин осторожно провел пальцем по ее влажной щеке.
— Тогда почему ты сидишь здесь и плачешь?
Венера снова посмотрела на скульптуру.
— Ты был прав... — медленно произнесла она.
— Насчет чего?
— Насчет Венеры.
— И ты именно из-за этого плачешь?
Она кивнула.
— Да, я загрустила, потому что недавно осознала, что у меня слишком много общего с ней.
— Что ты хочешь этим сказать?
Почему-то от ее слов или, может быть, оттого, что она произнесла их тоном безропотного смирения, внутри у Гриффина все сжалось.
— Ты говорил, что Венера не нуждается в мужчине и от этого становится недоступной и неприкосновенной, а это в особенности трагично, потому что Венера — воплощенная Любовь!
Гриффин кивнул.
— И я была такой же... — Венера говорила задумчиво, даже рассеянно, как будто совершенно забыла о присутствии пожарного и просто рассуждала вслух. — Я помогла бесчисленному множеству пар найти любовь. Меня снова и снова молили о том, чтобы их страсть, их одержимость друг другом, их желания стали истинными и постоянными, но что касается меня, что касается подобного в моей собственной жизни...