— Доброй ночи!
(Как «руки вверх!», между прочим).
— Доброй, — растерявшись, ответила тень и на секунду застыла.
— Вы что же как поступаете? — сухо спросила Алевтина.
— Простите?
— Ну так я и знала. Ну вы подумайте! И как же теперь быть? — спросила тетка Алевтина. — И не просите прощения, не прощаю. Никаких ваших «простите».
А он опять чуть не вякнул свое слово-выручалочку, свое «простите», которым прерывал все бабские вопросы.
И А.А. замер на полушаге, как замирает петух, втянув, отшатнувшись, головенку и занеся лапу — но еще не ступив ею.
— Вы сколько должны-то? — строго, даже недоброжелательно продолжала Алевтина.
По силуэту было видно, что петух обомлел — видимо, А.А. подумал, что тетка обозналась, приняла его за кого-то другого.
— Кто? — брякнул этот половозрелый самец и влип, потому что на самом деле ему надо было бежать на верандочку, накинуть дверной крючок и мигом на топчан, мигом! И с головой одеялом накрыться!
А он как дурак остановился и спросил это свое «кто».
Может быть, у него была совесть где-то там нечиста, что-то он наделал в родных местах и теперь боялся погони?
Испугался мужик, испугался.
Алевтина тихо сказала:
— Я не буду орать на всю деревню.
Петух подумал, протянул лапу в пятнистой штанине и с грохотом поставил ее впереди себя. То есть сделал первый шаг навстречу своей судьбе. Потом поднял вторую жилистую ножку и занес ее над землей в намерении сделать следующий шаг. Сердце петуха сильно билось.
Но он неуклонно ступал и ступал вперед, гремя доспехами, тряся сережками и качая тряпочкой красной бороды. Глаза его в сухих оранжевых ободках торчали как блестящие пуговки. Гребень налился клюквенным соком и тяжело нависал. Полная картина!
«В суп, в суп зовут», — билось в петушиной голове неоформленное сознание, однако мозолистые, набитые в бегах лапы вращали суставами, как паровозные рычаги, делали обороты, и А.А. приближался к дощатому столику с самоваром, за которым сидела грузная старая Алевтина в прическе типа «полубокс», сделанной ради летних работ.
В сумерках как-то скрадывались ее женские черты, два мешка впереди, грудь и брюхо, сливались в одно монументальное целое с крутыми плечами, и выглядела Алевтина как какой-нибудь римский император с чубчиком на лоб. Суровый, тонкий рот и выдающийся нос все отчетливей проступали в полумраке.
Тетка Алевтина повела себя как начальство.
— Ну, что вы можете сказать в оправдание?
Петух даже крякнул и неожиданно охотно заклокотал, что ничего не должен, электричества вообще не жжет, ведра мои, а вот вода из колодца как решить проблему? Хотя хозяйка почему-то говорит, что рыли его вскладчину и она лично взнесла триста пятьдесят тогдашних когдатошних рублей! Но только, так сказать, за себя, а не за своих дачников, чем ей и угрожают якобы, спрашивают вроде бы, по какому праву в сухое лето колодец весь к вечеру растасканный? А ведь я беру не для полива, а только двадцать литров в сутки, в то время как другие по двести!
— Это мы решим, — отвечала тетка Алевтина. — Это дело решаемое. Не сунутся. Как величать вас?
— В смысле? — выдал домашнюю заготовку А.А. У него их было несколько. Он тренирован был на учениках не отвечать сразу. Вообще не отвечать на вопросы.
— Ну Андрей?
— Предположим.
— Андрей Алексеевич, чаю без заварки и сахара выпьешь? Все равно выливать кипяток буду.
— Нет — спасибо, — отвечал петух задиристо. — Я Александрович.
Так и заварилась эта безумная, несусветная каша, куда А.А. попал и увяз там — осмотрительный, осторожный, закаленный, боевой и злобный, всегда неудержимо и неуклонно попадающий в суп петух.
А дело происходило в золотей шее время, в самую сердцевину лета, был конец июля — начало августа. Когда плодам уже нужно зреть и падать.
В августе тетка Алевтина отбыла, нанявши микроавтобус, в Москву, уместившись среди банок, мешков и пакетов. Все это дело грузил ей А.А., а местный водитель хмуро смотрел от переднего колеса и не помогал, так как не было уговора на погрузочные работы (мужики этой деревни и всех окрестных поселений профессионально пили и не нанимались ни к кому из дачников работать, ничего не делали, боясь продешевить по сравнению с ценами в Москве, о которых ходили умопомрачительные, волнующие слухи. Мужики сидели на этих слухах, как скупые рыцари на мешках с золотом, зная свои возможности и торжествующе не шевеля пальцем).