Тем временем тот, у кого было пробито плечо, почему-то обрушил удар кулака с револьвером на деда. Дед, улыбаясь, радостно кивнул и остался стоять в стороне, а мужик со всей дури врубился кулаком в стену.
Револьвер загремел на пол.
Парнишка тут же отцепился от бабушкиных ног и его схватил, причем немедленно наставил на мужика с пробитым плечом и ушибленным кулаком. Этот мужик тряс рукой и шипел.
— Милиция! — загремела бабушка дедушке, давая ему таким образом понять, что надо позвонить куда следует.
Но дедок никуда не шел, он тихо стоял и улыбался светло как помешанный.
А мальчишка все старался выстрелить в своего обидчика, но сил было мало, курок не нажимался.
— Что стоишь как дубина, иди, звони в милицию, — наконец со стоном выговорила бабушка деду, но тот не реагировал, видимо, был глухой, как и его молодой сын. Посмеивался в свою бороденку.
— Так. Этот сбрендил окончательно. Сошел с ума. Идем тогда сами туда пешком, — заявила бабушка шипящему у стены пленному, — и ты вставай! — Она ткнула револьвером в сидячего, который плакал кровавыми слезами и показывал на простреленную ногу, отрицательно мотая головой.
В это время откуда-то сверху раздался голос:
— Так, первый дубль снят, спасибо.
И поверженный бандит поднялся со ступенек, тот с поцарапанными глазами, и вытер их рукавом, который мгновенно окрасился клюквой.
Откуда-то набежали помощники, мальчишка не желал отдавать револьвер, бабушка скромно стояла, как главная героиня, и кривовато улыбалась. А с лестницы, которая вела на чердак, спустился человек, видимо самый главный тут, и сказал:
— Ну, что же, я знал, что вы у меня, тещенька, прекрасная актриса.
— Не терплю просто, — отвечала старушка. — Не выношу дурацких комплиментов. И вы это знаете превосходно!
Щеки ее горели. Она добавила ехидно:
— Некоторые так неожиданно возвращаются!
— Все снято с первого дубля. Я сначала думал, что сосед помешает, но теперь я вижу, что получилось все просто прекрасно.
Это был отец семейства, как ни странно, который исчез месяц назад.
Вся команда вошла в квартиру напротив, и там заорал как сумасшедший кот Семен Маркович, видимо, стремясь как можно заметней поприветствовать хозяина.
— Ну-ну, тихо — сказали ему.
А старик пошел туда, куда собирался, вниз по лестнице, но до первого этажа не дошел. Растворился, исчез.
Все-таки, какие-то маленькие радости он мог себе позволить, ничтожные чудеса, воду сделать вином, оживить умершего, рассказать сказку, вернуть счастье в разоренную семью, превратить одно в другое, нападение в киносъемку.
Этим он мог иногда себя утешить.
Просиял и исчез.
Сокровище
Ни один родитель не знает кого производит на свет — диво дивное, светоч разума или так себе, нечто в собственном роде, повторение предыдущих поколений, и это при том, что первые десять-двенадцать лет это нечто (ребенок) плавает в семейном бульоне, слушается — не слушается, ест-пьет-одевается-не одевается, болеет, плачет, выражает мысли и вот вам: в пятнадцать лет мать помещает дочь в психушку.
Горе великое! Соседи сочувствуют, тем более что мать одинокая, одна в мире, одна себе пробила дорогу и имеет квартиру хоть и в поселке, но близко от Москвы, одета не хуже никого, работает плановичкой на комбинате и вот результат всей жизни: психбольная дочь, горе.
Она все выносит со стоическим спокойствием, пробивная женщина, таскает раз в неделю зефир и печенье в дурдом, дочь не желает с ней разговаривать, вообще не желает говорить, молчит. Молчит и молчит. Ее колют, она заторможена, но и врачи не могут пробить этот ступор. Диагноз известен, бывает. Так она ведет себя хорошо, ест что и все, на поведение окружающих (допустим, ее кровать заняла соседка по ошибке) реагирует просто, садится в коридоре, сестра говорит: «Ступай в палату», она сидит, вызывается санитарка, чуть ли не клещами цепляют больную подо всякие ласковые слова, ведут чтобы привязать… ага, там в кровати лежит бабка из другой палаты, ошиблася, ласково матерится санитарка.
И так во всем, ничего не желает объяснять, все само собой становится понятно, но через время. «Интересный случай», — говорят врачи, но им некогда, и они со справкой выпроваживают молчащую Ольгу к матери домой, где все повторяется, вся рутина: без передышки говорящая мать, домашние запахи, топчан, шкафы, вонючее средство от тараканов, пестрый ковер, накидки, бумажные цветы, пластмассовый абажур.
Пережили ночь, Ольга молча высидела на своей постели, от еды отказалась безмолвно, тарелка стояла на столе в кухне, затем ее с бранью подсунули к топчану на пол, котлеты с макаронами плюс кус хлеба, ведь голодная с утра, с больничной каши, но нет. Ольга не поела.
Утром мать чуть свет проникла в комнату дочери, забрала тарелку пока что без единого слова (ночь не спамши), Ольга же так и сидела на неразобранной постели, глазки горели как угли, ах ты и так далее, издеваешься как хочешь, стук по морде.
Молчит, не шелохнулась, на белой румяной коже проступила пощечина. Раз по голове сверху кулаком — гадина! — и с тем она ушла на работу и Ольга ушла из дому.
Ольга возвращалась потом не раз, но старалась посетить квартиру в отсутствие матери.
После второго раза, когда исчезли зимние вещи — сапоги, шапка и куртка, а также и свитер, — мать смекнула и сменила замок, все, доступа не стало.
А что же произошло, что было причиной?
Что-то в интернате, где Ольга проводила неделю, а на выходные приезжала домой. Какое-то недовольство местных, равно как учеников, так и педагогов, какие-то разборки в спальне, в столовой, чуть ли не драки между девочками.
Ольга была самая младшая в классе, но училась хорошо, даже слишком хорошо, выучила как-то непонятно язык хинди (интернат был посвящен дружбе с Индией) и английский, по математике ей натягивают четверочку, хотя математичка ее ненавидела почему-то. Да, вот и начались странности, талдычила что-то на ночь, пыталась зажигать какую-то вонючую скрученную бумажку. Набралась где-то. Или приезжали индусы надоумили.
Она молится, догадались девочки, она в секте! Ее застигли на этой злосчастной бумажной свечке ночью, в туалете, накрыли одеялом, избили (называется темная), после чего уже добиться от Ольги хотя бы одного словечка не удалось.
Все срывалось: окончание десятого класса, аттестат, даже поговаривали, что Ольга идет на медаль единственная — три четверки по математике и серебряная медаль в результате, хотя математичка кричала на уроках, что не даст себя использовать, но теперь все лопнуло: и то, что девочка была все годы почти круглой отличницей, гордостью школы и особенно плановички-матери (которая тоже добилась всего в жизни благодаря уму, закончила заочно техникум, одна из семьи), и то лопнуло, что девушку почти открыто называли красавицей соседки по дому, хотя и не все, но мать раздувала эту искру тоже, шила дочери какие-то дикие наряды из дешевой ткани, но с рюшками у ворота и по подолу и каких-то немыслимых цветов, она их называла электрик, сомо или бордо, т. е. ядовито-синий, розовато-желтый и свекольно-фиолетовый.
Мать шила, разумеется, не сама, для такого случая ездили к тете Дусе — горбатой и хромой еврейке Евдокии Израилевне. Вот женщина! Ее искалечила лошадь в пять лет, живет без желудка, но вышла замуж и родила, муж потом бросил, а она шитьем прокормила всех.
Тетя Дуся безропотно шила из тех тканей, которые ей приносила мать Ольги, и рюшки делала как ее просили, но в ее, тети Дусиных, маленьких жгучих глазах горел огонь иронии, и мать Ольги злилась.
Ольга затем ни разу не надела ни электрик, ни сомо, ни бордо, зато приходилось носить ярко-изумрудные ботинки, которые мать с восторгом принесла с какой-то распродажи.
Вот так, простая плановичка родила себе сокровище, которое кормила, учила, шлепала, одевала, обувала, лечила бессонными ночами и сама при ней одевалась и раздевалась, зевала, рыгала, пердела, чесалась и дочесалась.