Микки невольно опять отшатнулась от этой мощи, снова испугавшись чудовищного создания, стоявшего перед ней.
Страж устало вздохнул. И когда заговорил, то усмирил свой голос, спрятав его всесокрушающую силу.
— Я уйду, чтобы ты спокойно закончила ужин. Если что-нибудь понадобится, позови — и служанки все сделают. Желаю тебе спокойной ночи.
Он вежливо поклонился, повернулся и растаял в тех самых черных тенях на балконе, из которых возник.
Убедившись, что он ушел, Микки наконец разжала стиснутые кулаки и провела ладонями по лицу.
«Дыши. Успокойся. Дыши. Успокойся». Она повторяла это снова и снова, пока наконец не смогла расслабиться. И вместо того чтобы потянуться к кувшину с вином, Микки принялась методично уничтожать мясо и сыр. Ей необходимо было вернуть ясность мысли. Еда всегда помогала ей почувствовать себя лучше, и потому она просто ела, чтобы восстановить силы. Она не стала больше пить вино и не думала о только что состоявшемся совершенно невероятном разговоре, пока окончательно не утолила голод и не выгнала из организма признаки опьянения.
Наконец она начала жевать медленнее и отпила глоток вина. Пища прекрасно на нее подействовала, как и говорил Страж. Микки была сыта и снова чувствовала себя нормальным человеком — если слово «нормальный» вообще было применимо к тому, что она переживала в этом фантастическом мире.
Это существо… Как вообще нечто столь ужасное и мощное может ходить и говорить как человек? Пока он был статуей, Микки всегда думала о нем скорее как о мужчине, чем как о звере, но увидеть его вживую… услышать, как он разговаривает… нет, теперь она слишком хорошо понимала: он не просто мужчина, он не может быть просто мужчиной.
«Ты здесь не из-за меня. Ты здесь ради роз». Эти слова как будто отдались эхом на пустом балконе, обвиняя и насмехаясь. Микки вспомнила грусть, затуманившую лицо Стража. Разве звери могут грустить? Разве зверь способен подумать о том, чтобы приготовить для женщины обильный ужин, а потом еще и опустить в ее бокал цветок розы? Разве зверь может проникнуть в женские сны и фантазии? И с чего бы зверю с такой нежностью касаться ее лица?
Нет, он был не просто зверем, он не мог им быть.
Микки постаралась повернуть свои мысли к тому, что он говорил. Он не был сном. Он не был галлюцинацией. Он был абсолютно реален.
«Ты здесь ради роз». Это сказал Страж, и это же говорила Геката. Но что это означает?
— Завтра, — вслух сказала Микки. — Завтра я все выясню.
Она выпила остатки вина из бокала и, не обращая внимания на протест утомленных мышц, вытащила свое тело из кресла и пошла в спальню. Пока она создавала магический круг и беседовала с ожившей статуей, кто-то погасил все люстры, оставив гореть лишь один-единственный канделябр. Огонь в камине едва тлел, но в комнате было тепло, что особенно радовало после ночной прохлады. Толстое одеяло на кровати было откинуто, и ночная сорочка лежала в изножье.
Прежде чем переодеться, Микки закрыла дверь на балкон и задернула плотные бархатные занавеси. Потом быстро содрала с себя ритуальное платье и с удовольствием надела мягкую ночную рубашку. Свернувшись под пышным одеялом, она подумала, как ей хотелось бы посидеть в теплой ванне. Черт, у нее все тело окаменело от усталости… Микки вздохнула. Завтра все будет болеть как проклятое. Веки Микки потяжелели. Их просто невозможно уже было поднять…
Перед тем как Микки провалилась в сон, у нее мелькнула мысль, придет ли он к ней этой ночью…
Страж ходил взад-вперед по своей берлоге. Ему бы радоваться. Ему бы праздновать свое освобождение. Наконец-то, после бесчисленных безмолвных, ледяных лет он снова живет и дышит. И она здесь… И ровным счетом ничего не значит, что она пришла из земного мира, где он провел многие столетия в каменной гробнице. На ней лежало благословение Гекаты. Микадо — новая Эмпуза. И Царство роз будет снова в полном порядке.
Он вспомнил страх, вспыхнувший в ее глазах, когда он вышел из тени, но он ведь видел и то, как страх исчез, сменившись изумлением, хотя его сила и продолжала пугать ее. Он понимал ее чувства. Ведь именно ее изумление и ее очарование его и разбудили. Он знал это и прежде, когда она вторгалась в его сны, пока его сознание было еще заперто в ловушке мраморного тела. Ему не хотелось в этом признаваться, даже мысленно, даже самому себе. Но теперь, когда он видел ее… говорил с ней… ощущал ее живой запах и касался ее теплой кожи… он не мог больше обманывать себя. Его стремление к ней было как воздух — оно наполняло его, поддерживало, и он только тогда и чувствовал себя по-настоящему живым, когда дышал ею.