– Ах ты мразь! – изумился Глеб. – Ты лазила по моим личным вещам! Так ты на Гелку вышла! А я-то думал, карточку фитнес-клуба нашла и поперлась! Как у тебя мозгов хватило шариться по компьютерам? Скороварка паршивая!
– Хватило, потому что я не дура и не скороварка! Я… я Диана Стрелецкая, я фотограф, я училась в Москве на журналиста!
В комнату сунулась Марго с пластырем и шприцом в руках и с лицом, полным ужаса.
– Полина! – закричала она в отчаянии. – Ты!.. ты чего несешь? Ты же с ума опять сошла! У тебя раздвоение личности! Немедленно прекрати!
– Я Диана! Диана! – упорствовала Полина, карабкаясь подальше от Глеба, отталкиваясь одними ногами. – Я видела мужчин в отеле, они меня узнали! Они приехали на съезд фотожурналистов и спрашивали, буду ли я вести семинары!
– Дошлялась по мужикам, – устало сказал Глеб, кивая на Полину. – Крыша поехала. Поля, ты слышишь? Мы тебе говорили: нельзя выходить из дома, у тебя слабая нервная система. Любое потрясение способно тебя сбить с толку. Тебе опять лечиться надо.
Марго торопливо закивала.
– Мы тебя отвезем к Карлу Валерьяновичу, – принял решение Глеб и поднялся с дивана. – Нельзя оставлять тебя в таком состоянии.
Он выглядел ошарашенным.
– Да, Полька, поехали, – подтвердила Марго, подбираясь к Полине с пластырем. – Все будет хорошо.
– Да что вы несете?! – закричала Полина, отбрыкиваясь от нее. – Я все знаю! Вы вместе заставили меня думать, что я Полина, а я не Полина! А ты, сволочь, вообще женился на ком-то, а мне ничего не сказал!
И она зарыдала так сильно, что в голове снова пошли лопаться красные пузыри боли, а на глаз надвинулась розоватая пелена. Словно тупой пилой рвало запястья, в груди ломило, воздуха не хватало.
– У тебя истерика, девочка моя, – озабоченно сказал Глеб и взялся держать ее, пока Марго трясущимися руками наклеивала пластырь Полине на лоб. – Ты все придумала, поверь. Почему не послушалась меня? Почему себя до такого довела? Какая же ты Диана-фотограф, на ком я женился? Что ты, что ты, это все бред у тебя. Ты переутомилась.
– Да ты сам меня только что обзывал! За то, что я все узнала! – Полина стонала, рыдания прерывали ее слова, превращая их в кашу.
– Я ругался за то, что ты из дома сбежала, дурочка. Сейчас тебе Марго сделает укол, успокоительное, поспишь, и поедем к доктору.
– Нет! – закричала Полина. – Не-е-ет!!!
Она билась с Марго и Глебом, несмотря на связанные руки, извивалась как могла, и умудрилась все-таки изловчиться и вцепиться зубами в предплечье Глеба. Она услышала хруст, а потом тяжелый удар наотмашь погрузил ее в полную беспросветную черноту.
Странная эта была чернота: словно смерть, равнодушная ко всему. Полина носилась в ней, словно ветер, и была она частью нее, плоть от плоти ее.
Играла музыка. Маленькие нежные колокольчики наигрывали что-то знакомое с детства. Что-то, что неслось из-под материнских пальцев, глубоко нажимающих клавиши пианино, которые казались маленькой Полине кусочками белой пастилы. Однажды она даже тайком лизнула их, пока мама не видит, – клавиши оказались твердыми и совсем не сладкими.
Мама наклонялась над пианино, прислушиваясь к таянию последнего аккорда, а потом – поворачивалась к Полине.
– Как тебе, детка? Что тебе виделось?
Полина помотала головой: ей не виделось ничего, кроме черноты…
А потом чернота расступилась, и Полина оказалась вдруг в комнате, совершенно ей незнакомой. Это была комната девушки или молодой женщины – светлая и просторная. Видно было, что недавно здесь кто-то старательно занимался интерьером: по стенам цвета пепельной розы были раскиданы ниши, обтянутые шелком в изысканными вышивками. С ними гармонировали изящные светильники в форме тюльпанов, в крошечных вазочках красовались веточки, усыпанные белыми и алыми ягодами – наверняка декоративными. Постель, на которой лежала Полина, покрывал нежнейший пушистый плед. Рядом с Полиной, на маленьком столике, наигрывала свою мелодию музыкальная шкатулка. Хрупкая танцовщица из слоновой кости, воздев руки, плыла по кругу. Ее ресницы и платье, усыпанные блестками, сияли.
Полина с трудом подняла голову. Боже, куда же она попала?
Эта комната – где она находится? Неужели и правда сумасшествие, провал, и сейчас она снова увидит какого-то мужчину, который представится ее мужем, и доктора в белом халате?
Было ли с ней то, что было? Был ли Глеб, был ли Петя Соболь? Или она… какая-нибудь Илона, которой приснился ужасный сон?