– Но кто вы еще, кроме фотографа? – настаивал Карл Валерьянович.
– Человек, – сказала Диана, – дочь своей матери. Женщина.
– Ага, – Карл Валерьянович истово закивал, обрадованный результатом. – И что женщина может сделать смыслом жизни вместо работы?
Диана быстро сообразила, и на лице ее мелькнуло выражение скуки.
– Нет, дети мне не нужны, – сухо сказала она и моментально стала прежней Дианой Стрелецкой – словно и не было трех месяцев сеансов. – Знаете, я, пожалуй, пойду.
Глеб был в бешенстве. Он кричал, что все сорвалось, что Диана не придет теперь на сеанс, что все слишком затянуто: прошло черт те сколько времени, а память у нее все еще собственная. Карл Валерьянович успокаивал его как мог. Он холодел от мысли, что может сорваться весь эксперимент: потому что у заказчика и спонсора не хватило терпения его завершить. Сознавал он и то, что эксперимент действительно идет вяло, ни шатко ни валко.
Клиент бушевал и дело дошло уже до требований неустойки, и тогда Карл Валерьянович решился. Он выложил свой план Глебу коротко и обстоятельно: запасной вариант был давно готов и обдуман, требовались только деньги и отсутствие всякой совести. Захаржевский думал долго, прикидывая все риски, проверяя возможности: он приехал вечером, на исходе пятого дня, когда атеист Шелепа уже прикидывал, не начать ли ему молиться, выпрашивая у бога чуда возвращения в его руки такого интересного эксперимента.
– Чтобы я согласился, – сказал он Шелепе, – нужно прояснить один момент. Мне не нравится, что она до сих пор ломается на тему детей. Если баба не хочет детей – значит, у нее в мозгах что-то сломано. Мне такая баба ни к чему, я на нее деньги сливать не стану. Я думал, после гипноза у нее все наладится – не налаживается. Почему?
Карл Валерьянович, вспотев от ужаса при мысли, что его драгоценная Диана уплывет из рук на середине интереснейшего процесса, взялся многословно и убедительно доказывать, что – Глеб, конечно, прав. Любая женщина рано или поздно захочет детей. Если она не хочет детей очень упорно, значит, еще не доросла, и это нормально! Сколько той Стрелецкой? Каких-то двадцать семь. Через год-два умолять будет: заведем ребенка, заведем ребенка! Услышит, как тикают ее часики, и будет умолять! Это он, Карл Валерьянович, гарантирует лично – будет по три, нет, пять раз за сеанс вбивать нужную мысль в новую память пациентки.
На самом деле Шелепа кривил душой. Он не был глупым человеком и кругозор его был куда шире, чем у «дальнозоркого» Захаржевского. За свою практику и жизнь Карл Валерьянович встречал множество женщин, прохладно относящихся к вопросам пресловутых «часиков» и уверенных, что стакан воды в старости не стоит всех многолетних перипетий воспитания отпрысков.
Диана, похоже, к ним и относилась.
– Хорошо, – согласился Глеб, выслушав то, что и сам в глубине души считал единственно-возможным вариантом событий. Карл Валерьянович попал в точку, повторив собственные мысли капризного клиента. – Тогда действуй, док. Жду результата.
Карл Валерьянович позвонил Диане и осведомился, будет ли она и дальше посещать его сеансы. Диана разговаривала с ним вежливо, но холодно: ощущение, что она поняла, с кем или чем связаны перемены в ее жизни, усилилось.
Однако нужно было идти ва-банк, и Шелепа сыграл на том, что месяцами вбивал в голову Диане – повиновение мужчинам.
– Дианочка, дорогая, вам нужно отдыхать от работы. Это я вам как мужчина говорю.
Это тоже была часть эксперимента, и он с замиранием сердца ждал ответа.
– Хорошо, – через несколько секунд вяло отозвалась Диана, – я приеду…
В блокнотике экспериментатора появилась запись, подчеркнутая три раза: «Ложная память меняет решение человека даже в том случае, если его основная память противостоит данному решению!!!».
Диана пришла на прием на следующее утро. Она была бледнее обычного. Русые волосы убраны в пучок. На ней было какое-то платьице в полоску, с вышитым воротничком. Лицо строгое и печальное.
– Вы думаете, мне станет лучше? – спросила она. Никакой заинтересованности в голосе не прозвучало, и Шелепа не стал отвечать. Он погрузил ее в сон: теперь она лежала на кушетке, как на больничной койке – съежившись.
Не произнося никаких речей, он быстро сделал ей один за другим три укола. Потом, накрыв пледом, сидел в темноте и кусал ногти, как в детстве. Он ждал блеска фар в черных квадратах окон. Фикус, бессменный его партнер по кабинету психологической практики, вяло уронил листья: в последнее время Карл Валерьянович забывал его поливать.