Около часу ночи во дворе зарычал двигатель, хлопнула дверца.
Глеб, появившись в кабинете весь в черном, как большую куклу, поднял на руки укутанную в плед Диану и вынес ее во двор. Там он положил ее на заднее сиденье своей машины, а Карл Валерьянович, закинув чемоданчик в багажник, уселся у нее в ногах. Весь долгий путь из одного города в другой он просидел рядом с ней, положив руку на ее теплую ногу. Иногда он приоткрывал одеяло, чтобы проверить ее дыхание, и видел – печально упавшие золотые стрелы ресниц, иссиня-белую кожу, серые губы с нежнейшей розовой изнанкой, приоткрытые и пересохшие до трещинок.
Богиня попала в клетку.
Дальше все пошло легко и продуктивно. В небольшом здании частной клиники, которую Глеб арендовал для эксперимента, было всего три палаты, два врачебных кабинета и одна пациентка, но Карл Валерьянович носился по ней словно заведующий огромной психиатрической больницей. Он завел себе папки, карты и журналы с выписками, записями и заметками, он устроил часы обхода и другие регламентные часы его владений. Он радовался, как дитя, еще и тому, что погруженная в медикаментозное оцепенение Диана хорошо поддавалась замене памяти. Препараты ей понадобились особые, в особых сочетаниях и дозировках – они были собраны Шелепой задолго до знакомства с Захаржевским. Он ведь мечтал о множестве пациентов, жаждущих уничтожить свою память и заменить новой, – и собирал препараты даже тогда, когда понял, что его прогрессивный метод, разработанный с таким тщанием, получил только порицание.
Теперь он хвалил себя за дальновидность и запасливость. За то, что препараты можно было даже заменять, если что-то начинало работать не так. Но промашек теперь почти не было. Диана переставала быть Дианой. Целыми днями она лежала в постели, сильно исхудала, плохо спала, почти ни на что не реагировала, но не пыталась задавать вопросов о прошлом, сбежать или протестовать.
Она начала отзываться на новое имя, потом – здороваться с Шелепой как с недавним знакомым и своим лечащим врачом, а чуть позже, через месяц, впервые согласилась с тем, что Глеб – ее муж, которого она совершенно не помнит.
Карл Валерьянович Шелепа торжествовал победу. Он сплясал бы, если б умел, при виде нового паспорта его пациентки: Диана Стрелецкая исчезла, об этом писали все столичные газеты, этой новостью пестрели сайты. Ее искали. Ее мать несколько раз выезжала на опознания. Проводились розыски по лесам и руслам рек. Инициативная команда волонтеров расклеивала ориентировки по всему городу.
Исчезла. Пропала без вести. Дианы Стрелецкой больше не было.
Новое имя, которое получило дитя эксперимента, слегка напуганная и робкая женщина с мягкими русыми локонами, – Полина Захаржевская. Домохозяйка, мечтающая о домике за городом. Любительница сажать цветы и печь тортики. Будущая мать и внимательная нежная жена.
Пока искали Диану, она приходила в себя в крошечной клинике доктора Шелепы, училась заново узнавать близких, доверять им и своему врачу. Удивленно знакомилась с миром, начала есть здоровую еду и проявлять нетерпение при слове «дом». Ей уже хотелось домой, как и любой выздоравливающей, и неважно ей было, что за дом ее ждет – она верила, что он принадлежит ей, а она – ему.
Двухэтажный коттедж на окраине ожидал свою хозяйку. Глеб Захаржевский торжественно вручил Шелепе ключи от клиники. Это была обещанная плата за замену памяти его избраннице.
Неудивительно, что Полина значила для Карла Валерьяновича очень многое: она была для него, как Галатея, венец творения. Она опровергала все негодующие и обидные статьи о его методе – долгие пять лет.
Пять лет он был счастлив, работал, расширялся, приобрел квартиру, обзавелся миловидной любовницей, и все бы ничего, но мысль о том, что его эксперимент не окончен, постоянно витала в голове. Незаконченность его состояла в том, что не было ничего, что обозначило бы границы, в которых Шелепа был волен изменять память и личность человека.
Он жаждал повторения эксперимента, и потому заложил в Полину бомбу замедленного действия: она не должна была соглашаться заводить детей. Сотни раз он повторял ей это на сеансах в надежде на то, что когда-нибудь Захаржевский осознает, что его женщина «сломана», и найдет другую.
Шелепа посещал Полину, разговаривал с ней и на все вопросы Глеба отвечал, разводя руками:
– Не могу сказать, почему она не согласна. Что-то в ней не так. Глеб Владимирович, если бы я взялся менять человеку память сейчас, сделал бы намного лучше, без промахов. А тут – сами понимаете, первый блин…