Полина полулежала в кровати, приподнятая на подушках. На секунду мелькнула мысль, что она – снова Диана, что случился немыслимый откат в прошлое, что снова расцвел сад уничтоженной памяти…
Но Карл Валерьянович быстро рассеял это наваждение: просто у пациентки рыжие волосы, как и пять лет назад. Она все так же красива, но совершенно опустошена: руки лежат плетями, шея прозрачная, синяя жилка на виске бьется судорожно. Персиковые губы посерели, потрескались.
Карл Валерьянович предполагал, что ее состояние – следствие небольшого сотрясения головного мозга и отчасти – шока от произошедшего.
Присев рядом на стульчик, он протянул Полине поднос.
– Ваш завтрак, дорогая.
Полина приняла поднос. Осмотрела пластиковые тарелки, ложечки, стаканчик с крышечкой.
– Боитесь меня? – спросила она ломким шелестящим голосом.
– Боюсь за вас, – мягко поправил ее Шелепа. – Вам предстоит принять интересное решение. Полина Сергеевна – ведь пока вы еще Полина Сергеевна, верно? Вам нужно придумать себе новую память. Я мог бы сам заняться этим, сделать из вас… кого угодно. Проститутку Тоньку, например, в анамнезе – насилующий ее отец и тюремное заключение в колонии для несовершеннолетних. Мог бы – одержимую зоозащитницу Олечку, городскую сумасшедшую, гремящую кастрюлями с объедками на задворках промзон.
Полина с трудом повернула голову и посмотрела на него с плохо скрываемым отвращением.
– Всех этих персонажей легко утопить в городской среде – без следа и без лишнего шума, – объяснил Карл Валерьянович, не обращая внимания на ее неприязнь. – Сами понимаете, Глебу хочется свободы от обязательств: у него молодая красавица-жена, и ваше присутствие рядом вызывает одно раздражение… Вы – Золушка наоборот. Побыв принцессой, ровно в полдень встречаете у ворот фею, – и он описал рукой жест вокруг всей своей толстой фигуры, – и фея превращает вас в замарашку. Но так как фея все-таки добра – это же сказка, а в сказках феи должны быть добрыми! – у вас есть выбор, Полина Сергеевна. Придумайте себе прошлое и личность сами, не выходя из заданных рамок: это должна быть малозаметная и маргинальная особа. Этим вы принесете пользу и себе – ведь человек должен сам творить свою судьбу! – и мне. Мне очень нужно знать, как пройдет процесс замены памяти при том, что человек сам подобрал себе новую.
И Карл Валерьянович помахал новым блокнотиком, готовым к записям.
– Ешьте, Полина Сергеевна, – сказал он, поднимаясь со стульчика. – Ваш любимый киви, между прочим.
Он ушел. Полина тупо смотрела ему вслед, как сова, разбуженная ярким летним днем. Ключ повернулся два раза, и шаги, скорые и легкие, удалились прочь по коридору.
И тогда глаза Полины посветлели, губы скривились.
– Какая сволочь, – сердито пробормотала она и принялась за еду: для этого она распечатала пакетик с одноразовыми столовыми приборами.
Личных вещей у Полины почти не было: ее нарядили в безразмерную ночную рубашку, похожую на простыню, и отобрали все остальное, включая обувь.
Туалет и душ оказались в ее распоряжении – они находились в палате, – но там не было шампуня или геля для душа, только кусочек детского мыла.
Развлечений Полине тоже не полагалось: большую часть времени она смотрела в окно, которое почти целиком заслонял шершавый ствол чудовищно толстого дуба и его корявые ветви, покрытые волнистыми листьями.
Теперь же у нее появилось отличное развлечение: придумать себе новую память и жизнь! Или не терзать воображение и согласиться на Тоньку-проститутку или Олечку-кастрюлечницу?
Полина отодвинула блюдце с киви, намазала булочку маслом и отпила морса из стаканчика. Кто сказал этому вивисектору, что она любит киви? Неужели – Глеб? Тогда он ее плохо знает… Или – не знает вовсе.
Тени от ветвей дуба перебрались ближе к центру комнаты. Снова раздались шаги, и Полина, сдвинув поднос в сторону, притворилась спящей. За дверью послышались: мурлыкающий говорок Карла Валерьяновича и гудение голоса Глеба: он явно уговаривал, увещевал кого-то с нежностью. И этот кто-то лепетал, задыхаясь, звенящим женским голоском.
Полина напрягла слух и услышала только: «Кристина Олеговна… Кристина Олеговна…», «Девочка моя…» и «… моей маме, пожалуйста…»
Эти звуки, голоса и шаги, раздавались в одно и то же время – Полина ориентировалась по теням на полу. Видимо, Свету Соболь водили куда-то, ослабевшую от инъекций и иллюзий, пачками вбиваемых ей в голову, а она вяло сопротивлялась – просилась к маме или что-то вроде… Иногда она просто хныкала, действительно похоже на маленькую девочку.