– Ты ей вагон успел сказать? – спросила Аглая, остановившаяся рядом.
– Нет, – ответил Петр, – но думаю, ей и не надо.
Диане действительно не нужны были номера. Она бежала, задыхаясь от счастья, потому что видела – среди разноцветной толпы, шумящей, как конфетные фантики, вдалеке стоит ее мама.
Ее мама! В любимом ее твидовом костюме: юбке по колено и двубортном пиджачке, с белыми, как снег, волосами, маленькая, с лаковой сумочкой в морщинистых руках.
Мама-мама! Как же ты постарела!
Диана бежала, чувствуя, как слезы теснятся в груди, как болят глаза, словно в них насыпали песка, и вот наконец поняла: мама ее заметила!
Заметила и сразу выпрямилась, разгладились улыбкой морщинки, заблестели зеленым потускневшие глаза.
– Мама! – выкрикнула Диана, схватив ее в объятия: такую легкую, сухонькую, пахнущую домом и детством: упоительной смесью запаха книг, старого лака изысканного рояля, домашних пряников с кардамоном и самого главного – запаха, знакомого с младенчества, – маминых волос, вымытых шампунем с капелькой жасминового масла…
Марина Петровна молча плакала, держа дочь в руках так же бережно и крепко, как держала ее, когда та болела маленькой; когда, расстроенная первой влюбленностью, рыдала школьницей, когда делилась переживаниями, будучи молодой студенткой…
Бережно и крепко, чтобы больше никогда не отпускать.
Глава 15
О скитаньях вечных и о любви…
Соболева дача – так местные называли скромный домик на участке в восемь соток. Домик был старинным, с резными наличниками, делом рук еще Петрова деда. Домик любили и берегли, поэтому он нигде не рассохся и не прогнил, не покосился и не завалился. Добротный, выкрашенный голубой краской, внутри он пах деревом и печным теплом.
В красном углу висела наклоненная икона под белой кружевной накидкой, по стенам – фотографии деда и бабушки Петра и Светы. Деда – в гимнастерке, бабушки – с гладко зачесанными за уши волосами и в платье с круглым воротничком.
В домике была и кровать с периной и поющими пружинами, и деревянная лавка, и чугунные котелки, и даже такое чудо, как ухват.
Диана с удовольствием принимала приглашение погостить здесь и летом, и осенью, когда в ближайшем лесу каждый пень ощетинивался опятами. Она привозила с собой мать, Марину Петровну, вздыхающую по природе и «естественной жизни на свободе», но неспособной прожить на даче больше недели – начинала скучать по городу.
Вместе с матерью Диана стояла за столом и лепила пельмени. С детства она обожала эту семейную лепку. Большой пласт теста раскатывался на столе, и ей доверяли вырезывать в нем кружочки стаканом, а после лепили весь вечер пельмени «ушком», сидя за общим столом и делясь друг с другом историями, мыслями и шутками. Тогда еще был жив Дианин отец.
Его не стало, а традиция лепить пельмени сохранилась. Диана и мама, не сговариваясь, решили угостить разросшееся семейство Соболей фирменным блюдом.
Диана всплеснула руками, стряхивая муку, глянула в окошко. На лужайке перед домом Света, в розовом платье, нагнувшись, водила под мышки своего годовалого малыша. Тот брыкался толстыми ножками и заливался смехом: трава щекотала нежные босые пятки.
Муж Светы, Артем, возился над укладкой бордюра вдоль центральной дорожки. Сосредоточенный, смуглый и черноглазый, он напомнил Диане большого деловитого барсука.
Света встретила Артема спустя год после истории с неудавшимся замужеством, и он быстро отогрел ее душу своей простотой, добротой и тем, что не понимал, зачем люди дрыгают ногами и называют это искусством танца.
Мать Светы, Анастасия Валерьевна, с распростертыми объятиями приняла зятя, и даже не посмела обмолвиться о том, какая ее дочь была талантливая балерина.
Теперь Анастасия Валерьевна возилась на огороде, собирая зелень к обеду, и то и дело гордо поглядывала на дочь и внука. Ее волновало то, что Света мало кушает и, следовательно, плохо кормит маленького Егорушку! Назревал серьезный разговор.
Петр показался из-за вишен, густо растущих вдоль забора. Он шел по дорожке, в одних только потертых светлых джинсах и кроссовках, покачивая пластиковым ведерком с рубиновыми ягодами.
Диана засмотрелась: гибкий, красивый, сухощавый – каждая мышца видна. Еще и подзагорел на природе. А волосы, наоборот, выгорели и стали светлые-светлые, просто пшеничные. Веселые голубые глаза ищут ее: смотрит то на огород, то на лужайку…
Марина Петровна поймала взгляд Дианы.
– Петр – хорошее имя, – вздохнула она, сворачивая пельмешек, – как у твоего дедушки… Петр – значит «камень»! Мы с мамой были за ним, как за каменной стеной.