Стефану речь Анны показалась очень вдохновляющей. И сама она выглядела довольно вдохновленной и… расплывчатой. Если бы он еще не был так пьян… Все из-за этого. Он уже плохо связывал мышление с речью. Чувствовал, что его сознание резко затухает, как лампочка, а язык заплетается, как шнурок на ботинке. Почти никогда он так не напивался. Может быть, перенервничал? Он старался задать себе этот вопрос, облокачивая голову на спинку софы. Ему казалось, что это на минутку. И даже Анне он сказал об этом. Что вот, момент, и он встанет и пойдет, чтобы не бременить ее своим присутствием. Но голова так потяжелела, а руки стали настолько неподъемными. Он боролся с той мыслью, что уже не в состоянии подняться, но явно проигрывал и морально, и физически.
- Кстати, если не секрет. Как вы планируете назвать, или, может быть, уже задумали название своему роману? А, Стефан? – придвинувшись еще ближе, спросила Анна, но Стефан этого не заметил.
Его дыхание стало редким, но глубоким. Наконец-то, оно стало ровным и спокойным, как и он сам. Думать – все сложнее. Впускать сон – все проще.
- Богоубийство, - усталым голосом сказал Стефан, почувствовав, как вдруг склонился в сторону Анны и уткнулся лицом во что-то нежное и мягкое, в какую-то очень гладкую ткань (наверное, ее платья).
Так подумал, и постарался отдернуться, в мыслях извиняясь перед ней.
- Стефан? – услышал он слегка обеспокоенный, но расчетливый голос Анны.
Он попытался резко поднять голову и открыть глаза, сказав:
- Я… Я дико извиняюсь, Анна! – пытаясь хоть как-то выйти из сложившейся ситуации, которую он еще отчасти воспринимал, как грубую и весьма неэтичную, - Я… Я, пожалуй, пойду! Не стану утруждать вас… - все сложнее было выговорить ему, а встать особенно, и, почувствовав это, Стефан невольно смирился с мыслью о слабости и физической невозможности, после чего упал так, словно испустил из головы своей сознание. – Я… Я дико извиняюсь, Анна… - успел снова пробормотать он, но уже в последний раз.
VIII
Стефану снился сон. Такой, что он был даже больше воспоминанием, чем сном.
Родительский дом. Семейный ужин. Стефан всегда недолюбливал это. И сейчас в нем было не самое приятное чувство, словно он уже что-то знал или ощущал наперед. Насколько не подводила его сомнамбулическая память, было это ровно семь лет назад. Даже сезон был тот же – конец лета. Спадающая жара, намекающая на скорый приход осени. В общем, вся семья в сборе за столом в гостиной.
Стефан сидел рядом с Мерилу. Напротив сидела его мать и старший брат Бенедикт. Отец сидел во главе стола. По правую руку старший сын, по левую – младший. В общем, все представлялось довольно беглым. Шикарная родительская гостиная была окрашена в более темные тона, чем была на самом деле, а стол хоть и был красочным и разнообразным, как это было традиционно в их семье, но Стефану мало хотелось есть. Аппетит его также представлялся ему чем-то навязанным и принужденным. Впрочем, некоторые детали, особенно слова, смаковались Стефаном с особым привкусом неприятия, врезались в его сознание, как сорняк врезался корнями в распаханную, дышащую почву. И пока он не созерцал цельной картины, которая откроется ему уже не в первый раз, в его сознании стали вмешиваться, словно сопровождаемые гидом, слова, надоедающие и представляющие собой некую предысторию семейного портрета.
Отец. Он же Анджей Полански. Зачастую угрюмый и серьезный, но при этом старательный и трудолюбивый, весьма нетипичный поляк. Почему не типичный? Из рассказов его же отца, Стефану представлялся менталитет типичного поляка, как пьющий, вечно с сигаретой в зубах, матюкающийся по-польски лодырь, который даже если и отважился на эмиграцию, то все равно ничего не будет делать. Анджей любил работать. У него были густые, подчеркивающие всю серьезность его тяжелого и упрямого взгляда, брови. Легкая седина и залысины впереди не портили общего впечатления о нем, как о человеке, который, в принципе, старается делать для семьи многое, но и порой позволяет себе скверное поведение, подправленное эгоизмом. В общем, Стефан не считал своего отца тщедушным, хоть и считал его довольно умным, моментами справедливым человеком. И этого человека очень любила его мать.
Его мать – Каролина, в общем-то, была представительницей даже не средних слоев населения. Она была детдомовской молодой глупышкой, живущей на пособие и моющей посуду в одном из придорожных кафешек ради дополнительного заработка. Своих родителей она практически не знала. Знала лишь, что мать ее выходка то ли из Ирландии, то ли из Северной Ирландии. И Каролина была несусветной красавицей. Бедняки признавались ей в любви, но она словно чего-то ждала. И дождалась Анджея, о чем никогда не жалела, насколько понимал Стефан. Пусть Анджей и был старше ее лет на восемь, пусть он имел ребенка от первого брака – Бенедикта, Каролина была уверена в нем и в том, что хочет от него ребенка. Она была настоящей матерью. И настоящей красавицей в более старшем возрасте.
Бенедикт. Этот молодой человек имел неоднозначное влияние на Стефана. Собственно, Каролину как родную мать он не принимал, по сути, редко видясь с ней. Только по особым случаям, таким как сегодня. Раньше их отец чаще устраивал им встречи, они проводили больше времени, когда были мальчиками. Всем нравилось. Сейчас же, Стефан не испытывал трепетных чувств к брату, впрочем, как и тот в свою очередь к нему. Словно и не братья они вовсе. Стефан никогда не забывал все те неприятные случаи из отрочества, которые еще тогда начали гасить верность в Стефане по отношению к его старшему брату. В общем, сложно ему было находиться в кругу семьи. Даже улыбка Мерилу его мало успокаивала.
Мерилу… Насколько она была чужда его семье, а точнее, не настолько родна в той степени, в которой была бы родственницей для того же Бенедикта, она все равно умела улыбаться, за что Стефан считал ее очень сильным человеком. Не смотря ни на что, она умела показать отличное настроение, в отличие от него. Постоянно напряженный… Стефан всячески старался скрыть это чувство, понимая, что плохо выходит. Сейчас он научился это делать. Когда же был юнцом, все равно не покидал идеи заслужить уважение своих родственников, мотаясь от мыслей, что же он делает не так. Почему Бенедикт так холоден? Почему отец до сих пор так критичен к его идеям и начинаниям? Почему мать до сих пор боится перечить отцу? Словно он все такой же маленький, щуплый, хоть и умный непогодам, мальчик, мнение которого всем побоку. Особенно этим двоим мужчинам из его семьи, в чем-то похожим между собой. Разве что, Бенедикт был крупнее и физически сильнее отца.
Стефан признавал, что менее похож на отца, чем Бенедикт. Это выражалось не столько во внешности, но и в повадках, и в характере, и в темпераменте. И его озадачивало это. Ведь Бенедикт жил со своей матерью. Стефан же жил с отцом и своей матерью. Как так получилось, он не мог понять. Все равно он не перенял этих чисто «поланских» качеств. Но и качеств матери он не перенял… Чьи же тогда? Он сам не знал, постоянно думая об этом. От этого и чувствовал себя чужим в некотором смысле. В вопросах генетики он был не силен, он признавал это перед самим собой. Как и это превосходство во взгляде его старшего брата, которому хватало лишь посмотреть на него, вот так собравшись раз или два в год, чтобы отбить все желание посмотреть в его глаза еще раз.
Вот и сейчас они сидели за столом, и Стефан вспоминал слова Мерилу о том, что нельзя так думать и говорить о своих родственниках. Стефан любил их. Но также в нем было и это… странное – как, опять же, говорила Мерилу… Это странное ощущение неладного перед тем, как он постарается сделать свой вдох более воодушевленно, и сказать родителям как можно короче и яснее о том, что у них будет внук или внучка. Не то, что бы ему было сложно это сказать. Ему было сложно от ожидания реакции его родителей.