А потом как-то утром Джонни постучал в дверь комнаты Старика, и никто не ответил ему, а когда немного погодя он толкнул дверь и распахнул ее, то увидел неподвижное тело своего деда, наполовину свесившееся с огромной кровати орехового дерева. Огонек керосиновой лампы все еще горел, едва заметный при дневном свете, — Старик читал, когда его настигла смерть.
Озлобленный философ покинул мир первым, обогнав тут человека действия.
Заупокойная служба состоялась в гостиной, обставленной мебелью в стиле рококо, гостиной, в которую Старик не заходил с самого того дня, когда вернулся домой умирать. Он покоился в простом черном гробу, на который был возложен один-единственный букет — охапка золотистых хризантем, присланных его старым другом-генералом. Больше никто в Городе и во всем мире не вспомнил о нем — его забыли давным-давно. Всю свою неспокойную жизнь он прожил внутри себя, поэтому никто не пришел «отдать ему долг» и никаких од «достойному гражданину» произнесено не было. Всю жизнь он прожил вдали от всех и в смерти остался один. В газетах появилось лишь объявление о его смерти.
Джонни было лет двенадцать, когда умер Старик, и он побаивался покойников, все же до начала службы он заставил себя войти в темную гостиную и посидеть какое-то время на жестком стуле, глядя на лежащего в гробу деда. Старик мертвый странным образом впервые показался Джонни настоящим. Мальчик боялся смерти, но ему больше можно было не бояться ярких, злых, испытующих старых глаз, которые, казалось, насквозь пронизывают тебя, обнаруживая самые тайные помыслы. Уже много времени спустя Джонни, думая о Старике, воображал, что тот принадлежал к людям, которые родятся на свет, обремененные всем прежним опытом мира и всей его накопленной мудростью, зная все о пороках и добродетели, грехе и трагедиях. Как он прожил свою жизнь, никто так никогда и не узнает, однако сам он, наверное, прекрасно понимал всех тех, кто в глубине души презирал его, как понимал каждого человека, с которым ему когда-либо случалось повстречаться в жизни, понимал все их слабости и скрытые пороки, их ненависть и зависть. Такие люди встречаются, и ноша, возложенная на них, достаточно тяжела для того, чтобы навсегда отделить их от остального человечества, замкнуть в одиночестве, из которого не вырвешься.
Кроме семьи, никто на похоронах не присутствовал, так как генерал сам лежал на смертном одре. Старик был забыт давным-давно. Это были похороны неудачника в том мире, где на протяжении ста лет от людей требовалось только дело и только по делам их судили.
Вскоре после похорон позвали поденщицу, чтобы вымыть комнатку над кухней и навести в ней порядок. В углах и на полках, заставленных рядами старых, истрепанных книг, накопилось невероятное количество пыли — Старик, пока был жив, сопротивлялся всем попыткам выдворить его на время из комнаты и произвести в ней генеральную уборку. Как-то он даже сказал злобно: «Подождите, вот умру, тогда можете вымести все это на улицу и больше не вспоминать обо мне». И вот он умер. Чернокожая уборщица сняла с полок все старые книги, тщательно перетерла их, отнесла в сарай и сложила там на сеновале. В большинстве своем это были богословские и философские книги, малопригодные для семьи, живущей сегодняшним днем и житейскими интересами, — книги Спенсера и Монтеня, неудобоваримые тяжеловесные трактаты Спинозы и Декарта, которыми самонадеянно заинтересовался Джонни, всякий раз бросая их ради бейсбола или романов Диккенса и Джордж Элиот. Было там несколько десятков книг, написанных богословами, никому, кроме духовенства, не известными. Несколько книг вроде исторических трудов Момзена и растрепанный тяжелый том старого издания «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона были спасены от гибели и поставлены на полку в гостиной, потому что для них не оказалось места ни в одном из книжных шкафов. Что сталось с философскими и богословскими трудами — неизвестно. Много лет они пролежали забытые всеми на сеновале, и мыши устраивали себе гнезда среди томов Декарта и Герберта Спенсера. В конце концов те достались в наследство владельцу аптеки, который поселился в сером доме после того, как Уиллингдоны навсегда покинули его, и он был, наверное, немало озадачен, обнаружив эти книги.