Однажды, заработав пять тысяч долларов на продаже каких-то земель, скорее всего потому, что ему повезло, а не благодаря хитроумным расчетам, он тут же почти все их ухлопал, свозив семью в путешествие по Великим озерам. Старый Джеми, не пожелавший ехать, остался дома на попечении негритянки, которая охотно выручала семью в нужную минуту, а все остальные отправились в Кливленд, чтобы там погрузиться на пароход, провезший их по проливу мимо Детройта, тогда еще приземистому, широко раскинувшемуся городу без небоскребов и только с двумя-тремя заводами, выпускавшими удивительную новинку — автомобиль. Оттуда они поплыли на север, повидали Каламазу, Гранд-Рапидс и Макинак и, наконец, по каналу у Су-Сент-Мари через Верхнее озеро добрались до Дулута, проехав, таким образом, насквозь всю местность, пестревшую названиями, которые появились на карте еще до того, как иезуит, друг Полковника, приехал из Франции в Новый Свет.
В Округе было множество заброшенных ферм — то было время, когда фермы, созданные пионерами и их сыновьями, одна за другой попадали в руки арендаторов и быстро приходили в полный упадок. Когда ферма оскудевала настолько, что арендатору уже не имело смысла затрачивать на нее труд, он просто-напросто бросал ее и переходил на следующую, обрабатывая кое-как, до тех пор, пока бедная истощенная земля окончательно не переставала родить. Деревня терпела поражение от города на всех фронтах. Город вышел победителем не только в экономической борьбе; он успешно переманивал к себе ее сынов и дочерей, которым следовало бы лелеять землю, так недавно отвоеванную у непроходимых лесов. Иммигранты только еще начинали прибывать, чтобы принять в свои руки утомленную землю и трудом и лишениями вернуть ей былое плодородие.
Большинство ферм укрывалось в стороне от больших дорог, в полудиких романтических долинках ледникового происхождения, которыми был изрыт Округ. Разрушающиеся изгороди терялись под зарослями ежевики и кустами бузины, кровельная дранка прогнила, окна стараниями бродяг и мальчишек зияли разбитыми стеклами. Когда вы, с трудом открыв осевшую дверь, ступали внутрь, прогнивший пол прогибался под ногами, и слышно было, как прыскают во все стороны мелкие зверушки: сурки, полевые мыши и бурундуки, устроившие себе гнезда под половицами. Повсюду вас подстерегала настораживающая призрачность, свойственная домам, в которых не горит больше огонь в очаге и не слышно голосов. Иной раз в какой-нибудь комнате верхнего этажа могла оказаться незастланная, грязная постель, которой пользовались по ночам окрестные бродяги, а иногда на крючках, вбитых в заплесневевшую стену, висело старое платье, или побитое молью пальто, или выгоревшая забытая летняя шляпка, а в палисаднике, почти погребенные под крапивой и одичавшими садовыми цветами, валялись ржавеющие матрасные пружины, разбитые зеркала и поломанные предметы обстановки, не стоившие того, чтобы их брать с собой, когда последний арендатор, оставив за собой незапертую дверь, откатывал от крыльца. Скудные, истощенные поля заросли ромашками, золотарником и барбарисом, а по краям пастбищ деревья начинали неторопливое наступление, чтобы силой захватить землю, отнятую у них лет сто тому назад.
В большинстве случаев принадлежащий ферме лес тоже оказывался обобранным последним арендатором, так что оставались лишь покалеченные и гниющие пни старых деревьев, уже почти скрытые молодой порослью. На таких вырубках в мае месяце всегда можно было найти в изобилии аппетитнейшие сморчки, просовывающие желтовато-коричневые шапочки сквозь покров палых листьев и весенних цветов. И если майский день выпадал жаркий, то можно было не сомневаться, что не раз натолкнешься на тесную кучку зайчат, сбившихся в теплой, выложенной пухом ямке. И над всем этим — неземной красоты кизил, который последний обитатель не счел нужным срубить даже на дрова. Земля была богатая, но мало-помалу ее пускали на распыл.
Джонни разделял отцовскую слабость к заброшенным фермам, хотя те нравились им по разным причинам. У Джонни не было ни малейшего желания восстанавливать, возвращать им былую опрятность и плодородие. Эти фермы нравились ему своей романтичностью и одичалостью — так в его представлении выглядели первобытные лесные чащи и джунгли; они вызывали в нем восторг, граничащий с легким страхом, — чувства, которые всегда навевают места, когда-то полные жизни, а потом пришедшие в запустение. Будто земля завершила какой-то цикл и теперь возвращалась к девственному состоянию, в котором ее нашел его прадед. Джонни опоздал родиться на свет, и откуда было ему знать, как выглядит лес, сжимающий в своем кольце расчищенный участок земли, на котором стоит блокгауз, но, когда он оказывался в зарослях одичавшего кустарника и стоял там, прислушиваясь к пению птиц и шорохам разных зверьков, слегка напуганный, потому что не слышал голоса отца и не был уверен, сумеет ли он сам, без отцовской помощи, выбраться из чащи, то и правда приближался к первобытной природе.