После нескольких лет экспериментов с фермами Джеймсу Уиллингдону пришла в голову новая блестящая идея — он начал скупать коров и выпускать их пастись на некошеные луга. У него была теория, что, кормясь золотарником и молочаем, они каким-то чудом разжиреют, а ведь каждый нагулянный фунт мяса — это доход. Такая теория могла бы сработать, если бы выпускали скот на поля, где по колено стоят сочные травы. Как и следовало ожидать, ничего из этой затеи не вышло, зато Джонни с отцом получили массу удовольствия. Особенно приятны бывали поездки в отдаленные уголки Округа, где, по сведениям отца Джонни, продавали скот. Подобного рода экспедиции всегда были для Джонни хорошим поводом пропустить школу, потому что в случае состоявшейся сделки кто-то должен же был помогать Джеймсу Уиллингдону перегонять скот. Они всегда брали с собой собак, и, когда Джонни достаточно подрос, чтобы разделять с отцом труд, он по очереди то правил лошадьми, то брел сзади, подгоняя тощих коровенок. В любую погоду выбирались они на дальние фермы и скотопригонные дворы, постоянно открывая чудесные уголки и долины, где прежде не случалось бывать даже во время предвыборных кампаний. Так они повидали свой край по весне, когда ручьи становятся бурными потоками и скунсова капустка прелестнейшего и нежнейшего из всех оттенков зеленого начинает пробиваться из-под земли, и зимой, когда ветер завывает в занесенных снегом полях, и летом, когда гроздья дикого винограда, свисающие по сторонам узкой тропы, припудрены желтой пылью Среднего Запада и сам воздух пропитан пьянящим, чувственным ароматом пыльцы, плывущей над бескрайными полями нагретой солнцем зеленой кукурузы, а коровы, с трудом переводящие дух в жаркие, влажные дни, столь благотворные для кукурузы, издалека почуяв воду, с громким мычанием бегут к реке, чтобы плюхнуться в ее прохладные струи. Но в этом Округе, как и во всех обильных краях, лучшим временем года была осень. Деревья тогда наряжались в багряный, пурпурный и желтый убор, кукуруза стояла убранная в копны, тыквы на полях превращались в золотые шары, а во фруктовых садах начинали падать с деревьев крупные красные яблоки. И утра тогда бывали голубыми и хрусткими от заморозков, а к полудню становилось жарко, как летом. Но и у зимы была своя прелесть: зимой было значительно приятней идти за скотиной по снегу, чем сидеть в двуколке и чувствовать, как потихоньку ползет вверх по ногам холод из соломы, прикрытой вытертой буйволовой полстью. Иногда начинал валить снег и поднимался ветер, а один раз они угодили в такую метель, что им пришлось два дня пережидать на ферме у какого-то приятеля Джеймса Уиллингдона. Зимой деревенские постоялые дворы и фермерские дома казались вдвое уютней и желанней, потому что там можно было укрыться от пронизывающего холода, а тяжелая, жирная пища и горячий кофе приобретали особенный вкус. Пища не шла ни в какое сравнение с тем, что Джонни ел дома регулярно три раза в день, но зато она была приправлена солью приключений и пряностями непривычной жизни.
Грандиозная авантюра с коровами длилась всего года два-три, пока не стало очевидным, что поля на заброшенных фермах настолько истощены, что на них не нагулять жира даже наполовину одичавшим коровенкам. Предприятие свернулось вдруг, и, как всегда, отец Джонни денег на нем не нажил.
По воскресным и праздничным дням на какую-нибудь из этих затерянных ферм выезжала пикником вся семья. Все вставали с рассветом и рассаживались в семейном тарантасе, запряженном парой выхоженных лошадок, туда же ставили сытнейший обед, еще накануне приготовленный матерью Джонни. Иногда за ними увязывалось несколько соседских мальчишек; если можно было потесниться, те залезали в тарантас, а нет, так следовали сзади на велосипедах. Когда Джонни с братом подросли, им тоже стали разрешать добираться до места на велосипедах, а рядом бежали, заливаясь лаем, собаки, то и дело нырявшие в кусты за удирающими зайцами или бурундуками. Ездили во всех направлениях — северном, южном, восточном и западном, — по пыльным дорогам, обсаженным вязами, кленами и акацией, мимо насквозь отсыревших мельниц, где папоротники и желтые лилии сбегают к самой воде; там тарантас останавливали, чтобы под замшелыми ивами напиться горстями воды из заботливо поставленной кем-то колоды.