Когда они наконец приезжали на какую-нибудь брошенную хозяином ферму, отец Джонни старался как можно ближе подогнать лошадей по заросшей тропе к когда-то расчищенному участку. Затем все слезали, лошадей распрягали и пускали пастись на чахлую траву. День начинался с поверхностного осмотра вырубки, пастбищ и болотистых берегов речки, где приходилось прыгать с кочки на кочку с риском провалиться по пояс в вязкую черную тину. Мальчишки били змей и отыскивали заячьи выводки, а иногда собакам удавалось загнать в угол отбрехивающегося сурка. Если было тепло, дети бежали купаться на пруд, где ушастые окуни и кижучи рассыпались в разные стороны, стоило кому-нибудь нырнуть.
Утро у детей было отведено забавам, а день — труду, который, собственно говоря, тоже был забавой. В полдень они возвращались на расчищенный участок, где у Джеймса Уиллингдона уже пылали два огромных костра, в которые он подкидывал подросль, нарезанную за неделю работником.
Все, что полагалось приготовить к обеду, — кофе, иногда кусок мяса и молодая кукуруза, только что набранная в огороде, — уже готовилось на отдельном костерке, разложенном специально для матери Джонни. Предание огню подросли носил характер ритуала, без которого немыслим был ни один пикник. Было что-то радостно возбуждающее в созерцании языков пламени, взлетающих в воздух футов на двадцать. А иногда огонь выходил из повиновения и разбегался по сухой траве и листьям, и тогда начинался бой, в котором, вооружившись пучками веток, ведрами с водой и мокрыми одеялами, принимали участие все, чтобы в конце концов выйти из него победителями, торжествующими, счастливыми и возбужденными, мокрыми и перепачканными сажей с ног до головы. Поспевал обед, все рассаживались под дикой вишней или кустами боярышника, ели за обе щеки и пили громадными глотками холодную ключевую воду, принесенную из родника, бившего из подножия горы, и, когда наконец все было съедено и выпито, старшие члены экспедиции укладывались вздремнуть в густой тени, пока не спадет жара. И вот тут, в самый разгар жары, вы начинали носом чуять и деревья, и папоротники, и грибы. Чудесный аромат, к которому примешивались запахи дикой вишни и клена, болотной мяты и фенхеля, поганок и цветущей бузины. Над головой в горячем мареве плясала мошкара, серебрившаяся в зеленоватом, словно подводном освещении густого леса.
Отвлечь от сожжения подросли могла только рыбная ловля, если поблизости оказывалась речка, богатая рыбой; в таких случаях часть дня, а то и весь, можно было бродить по берегу, следуя от омута к омуту, закидывая крючок в прозрачную чистую воду. И на обед тогда подавалась луна-рыба и ушастые окуни, зажаренные на сковородке прямо на костре. Они были необычайно вкусны, поскольку всякий хороший повар знает, что пища, приготовленная на костре, имеет совершенно особенный вкус. Есть что-то чудесное и своеобразное и в попахивающих дымком бифштексах, и рыбе, и кофе, и кукурузе, а тут еще к запаху горящего дерева примешивался запах горячего солнца и свежего воздуха и ни с чем не сравнимый аромат брошенной вырубки.
Приехав спозаранку — чем раньше, тем лучше, — компания задерживалась допоздна, дожидаясь, пока не взойдет желтая неповоротливая луна и не повиснет на раскаленном горизонте. Наконец час отъезда наставал; правда, всегда оставалась надежда, что не сразу найдутся лошади или они вдруг заартачатся, и волей-неволей отъезд оттянется еще немного. Но вот сборы заканчивались, вслед за тарантасом вытягивалась цепочка велосипедистов; иногда по пути домой все пели хором, иногда делали привал при лунном свете и уминали остатки бутербродов и холодное мясо. Младшие дети быстро засыпали, их так спящими и вносили в дом, раздевали и клали в постель, и, проснувшись наутро, они ничего не могли понять — им казалось, что они проспали всю ночь в лесу под деревьями.
Но самое веселье начиналось, если в пути их неожиданно застигала хорошая гроза. Боковые шторки поспешно опускались, внутри тарантаса все сидели, сбившись в кучу, дождь лил как из ведра, и яркие молнии освещали мокрые крупы лошадей, трусивших по полям и лесным просекам. Если гроза была особенно сильная, мать Джонни пугалась и заставляла мужа свернуть на первую попавшуюся ферму, чтобы переждать в сарае. Разрешения не требовалось. Просто кто-нибудь выскакивал из тарантаса, распахивал огромные ворота сарая, и отец Джонни въезжал туда при вспышках молний, заливавших ярким, почти дневным светом все вокруг. В сарае они пережидали, пока гроза не начинала стихать, и затем продолжали свое путешествие. В такие ночи внутри тарантаса пахло мокрой шерстью, собаками, лошадьми, и все эти запахи растворялись в чудесной свежести воздуха, только что очищенного грозой.