Хад и Мелисса селились на заброшенных фермах, которые скупал отец Джонни, переезжая с одной на другую, по мере того как их продавали, и всегда Хад соглашался работать только в качестве арендатора на паях, согласиться на другие условия ему не позволяло самолюбие. Когда очередную ферму продавали, Мелисса перевозила свои пожитки на следующую, располагалась там и принималась сажать цветы, Хад был счастлив оттого, что чувствовал себя с Джеймсом Уиллингдоном на равных и что между ними не существовало обычных отношений хозяина и арендатора. Оба они были по натуре и по политическим воззрениям демократами джефферсоновского толка.
Спекулируя и пускаясь во всякого рода аферы, к которым в общем-то сердце его не лежало, Джеймс Уиллингдон постепенно проникался все большей любовью к земле, и в этом отношении дружба с Хадом сыграла в его жизни немаловажную роль. С того времени, как они с Хадом начали работать вместе, неясная мечта, прятавшаяся в глубине его души в дни, когда он был казначеем банка, агентом по продаже недвижимого имущества, нефтепромышленником и политическим деятелем, стала наконец понемногу проясняться.
Почти все его друзья были из фермерской среды, и настал день, когда фермеры обратились к нему за помощью. Они попросили его занять пост президента общества покровительства землепашцам Мидлендского округа. Эта организация была основана еще задолго до «Ассоциации фермеров», и когда-то старый Джеми был одним из ее вдохновителей. Лет тридцать общество процветало, но за последнее десятилетие, с оскудением фермерства, стало постепенно хиреть и оно — казалось, былая жизнедеятельность ушла вместе с былым благополучием села. Создатели общества или поумирали, или состарились, вроде Джеми Фергюссона, а фермеры помоложе были из совсем другого теста. Кое в ком из них еще жило отличавшее старое поколение чувство ответственности перед своим штатом и своим классом, однако очень уж многие из молодых проявляли к обществу полное равнодушие, а среди фермеров-иммигрантов не было никого, кто желал бы тратить время и деньги ради общего блага. В Силезии, в Богемии, в Польше, на Балканах, откуда они приехали, сельскохозяйственные выставки, на которых демонстрировались скот, фрукты и зерно, нужны были крупным помещикам и вовсе не касались их. Здесь же, в новой стране, они все становились убежденными индивидуалистами — подозрительными, неприветливыми, замкнутыми. Кроме того, и это было особенно печально, многие фермы, где прежде обитали крепкие зажиточные семьи, теперь попадали в руки беспомощных арендаторов, а то и вовсе пустовали.
Новый пост был почетен, но денег не приносил. Мать Джонни с горечью говорила, что Джеймса Уиллингдона вообще не интересует работа, на которой можно что-то заработать, и что он любит заниматься исключительно делами, не приносящими никакого дохода. На что он возражал, что новое дело не помешает ему содержать семью и что заниматься им он может в свободное время. У него был дар обманывать себя, хотя Джонни казалось, что первоначально его старанья всякий раз были направлены на то, чтобы обмануть жену, и уж только потом он начинал верить в неопровержимость доводов в свое оправдание. Мягкий и выдержанный, он тем не менее отличался большим упрямством и, наверное, доводил до бешенства жену, которая при всей своей энергии и твердости перебороть его была не в силах.
Мидлендская ярмарка пришла в такой упадок, что нужно было или предпринимать немедленные меры для ее спасения, или же ставить на ней крест. Высокий дощатый забор вокруг ярмарочной площади был во многих местах проломлен. Загоны для овец разрушались, ипподром — в прошлом краса и гордость Округа — зарос. Отца Джонни просили преобразовать общество, вновь привлечь интерес к окружной ярмарке, когда-то гремевшей на весь север штата, и вернуть ей былую славу.
Никакая другая работа не могла бы доставить ему большей радости. Она укрепляла его старые связи с фермерами и приводила прямиком в мир, где весь интерес был сосредоточен на беговых лошадях, так как бега представляли важную статью в доходах общества. Задача была нелегкая, так как Мидлендская ярмарка сумела завоевать себе дурную славу, а ничто так не вредит успеху окружной ярмарки, как дурная слава. Размер денежных призов лошадям, выигравшим забег, сократился настолько, что для владельцев потеряло всякий смысл пускать их, а разбор статей скота производился, по общему мнению, так небрежно и предвзято, что лучшие фермеры и скотоводы больше не находили нужным выставлять своих животных. Труппы бродячих артистов не хотели платить денег за право выступать на ярмарке; раз ее посещало мало народу, трудно было рассчитывать на существенные сборы. Образовался порочный круг, по которому и вертелась ярмарка, с каждым годом впадая во все большее ничтожество.