Отцу Джонни удалось вернуть ярмарке какую-то толику ее былого значения; думаю, его успех объяснялся главным образом любовью к лошадям и всему, что связано с фермами, а вовсе не какими-то исключительными организаторскими способностями. Ему легче было справиться с этой задачей, чем кому бы то ни было из фермеров, потому что не было в Округе человека с такими обширными знакомствами, как он. Деньги были у горожан, да и самый породистый скот и лучшие лошади принадлежали зачастую не фермерам, а людям, живущим в Городе, — все больше богатея на своих фабриках и заводах, они скупали фермы в окрестностях просто так, забавы ради. Он сумел убедить владельцев магазинов: успех ярмарки будет выгоден и для них, поскольку привлечет в Город много народу, и выколачивал из них часы, кровати, ковры — и, конечно, деньги — на призы за вышивки и консервированные фрукты. Он не пожалел денег на рекламу ярмарки по всему штату. Забор был починен, конюшни и загоны для овец приведены в порядок, а вскоре появилась и бродячая труппа, согласившаяся дать хорошую цену за место под балаган. И все время он пользовался советами старого Джеми, бывшего в период расцвета общества его президентом.
Помимо отца Джонни и его деда, по меньшей мере два члена семьи получили огромное удовольствие от ярмарки, испытывая при этом чувство законной гордости. Один был Хад Вильямс, а другой — сам Джонни. Еще задолго до открытия он начал каждую субботу ходить на конюшенный двор, где оставляли своих лошадей приезжавшие в Город фермеры, и по Уолнат-стрит, вдоль которой тянулась коновязь, и раздавал листовки, в которых всячески восхвалялась грядущая ярмарка и в качестве приманки перечислялись денежные премии и призы. Когда наконец ярмарка открылась, ему выдали желтую шелковую розетку, на которой золотом было отпечатано: «Помощник комитета». Он помогал загонять свиней и овец в загоны и направлял фургоны и двуколки в ту часть ярмарочной площади, где была поставлена новая коновязь. Он не вылезал из конюшен, любуясь огромными клайдсдэйлами и першеронами, забирался в стойла, щедро устланные чистой соломой, и слушал разговоры жокеев, конюхов и грумов. А в свободную минуту поднимался на трибуны, чтобы посмотреть бега рысаков и иноходцев. Он заходил в балаган, где шли интермедии, и в тиры и помогал поить великолепных шортхорнов и херфордских быков. Заветная желтая розетка открывала перед ним все двери. Для тринадцатилетнего мальчика эта неделя прошла как в сказке.
И повсюду он встречал Хада Вильямса — иногда одного, иногда в сопровождении Мелиссы. У Хада на груди красовалась такая же нарядная розетка, как у Джонни, и расхаживал он с видом задорного петушка. Его тоже распирало от счастья. Наконец-то он вознагражден за прошлые неудачи. Желтая розетка указывала на его положение здесь. Теперь он важная персона. Разве он не «партнер» Джонниного отца — человека, руководящего всем этим праздничным весельем, всей этой сутолокой? Не его ли «партнеру» все обязаны успехом ярмарки, а заодно с ним и самому Хаду?
В душе, наверное, он был щеголем и по такому случаю купил себе новый скверно сидящий костюм в кричащую клетку, а также новую ярко-зеленую фетровую шляпу. Поверх жилета была выпущена тяжеленная цепочка от часов, явно медная. А усы были нафабрены так, что кончики торчали как штыки.
Ближе этого подойти к осуществлению своей мечты — мечты стать самым влиятельным фермером в Округе — ему не доводилось. И три года подряд, пока отец Джонни не покинул пост президента общества, всю ярмарочную неделю напролет Хад ходил преисполненный важности и гордости. Очень может быть, он чувствовал себя несравненно лучше в иллюзорном мире ярмарки, чем в повседневной жизни. Для него это был чудесный праздник; он мог играть роль зажиточного фермера, тратить деньги на дорогие сигары и манкировать своими прямыми обязанностями на ферме.
Для старого Джеми ярмарка была неким ренессансом. Он даже распрямился, почувствовал прилив сил, и трудно было поверить, что ему давно перевалило за восемьдесят. Дикая августовская жара не оказывала на него никакого действия. Приезжал он на ярмарку спозаранку и до позднего вечера бродил по ней — оживленный и в то же время чуточку грустный оттого, что так мало его сверстников осталось на этом свете. Он держался без всякой торжественности, потому что торжественность вообще была не в его характере, ну и, кроме того, для него это было дело не новое. Не он ли сам занимал пост президента общества покровительства землепашцам, в те далекие годы, когда ярмарка Мидлендского округа считалась лучшей в штате? Да, говорил он зятю, теперешняя ярмарка несравненно лучше, чем все предыдущие за последние двадцать лет, но разве сравнить ее по размаху с теми, что бывали в восьмидесятые годы! Впрочем, того, что было, не воротишь. В его время Город не имел никакого значения. Значение имела деревня — вот оно что! На Город смотрели как на рынок, и банки вообще не могли бы существовать, если бы не фермеры. Иногда ему встречался другой патриарх — старый знакомый, и они начинали вдвоем честить кое-кого из нынешних скотовладельцев — людей, которые у коровы хвоста от головы не умеют отличить, в жизни к плугу не прикоснулись и всю неделю сидят по своим конторам в душном, прокопченном Городе.