Если вспомнить, что большая часть ее жизни прошла в борьбе с благородной бедностью и что мир, окружавший ее, американку, мистически боготворил материальный успех, надо признать, что профессии для своих детей она выбрала более чем странные. Она хотела, чтобы они имели все то, о чем всю жизнь мечтала она сама и чего никогда не имела, причем было это отнюдь не богатство. Она хотела дать им прекрасное образование и решила, что дочь ее станет музыкантшей, а старший сын — писателем, и, чтобы осуществить свою мечту, работала не покладая рук, пока они не покинули отчий дом. Она хотела, чтобы дети ее знали несколько языков, повидали мир, посмотрели людей. К тому времени, как на свет появился ее последний ребенок, она, по-видимому, поняла, что самой ей мечтать об этом уже поздно, поэтому вся ее невероятная сила воли, вся ее неукротимая энергия устремились на то, чтобы предоставить детям возможности, заказанные ей самой. Поняла она также — как представляется, что у нее никогда не будет для этого денег, и поэтому решила пробудить в них желания, разжечь любознательность и выковать волю, что в конечном счете оказалось куда более мощным двигателем, чем любые деньги.
Еще до рождения Джонниной сестры в матери снова вспыхнула притушенная было страсть к музыке, и она стала проводить часы за роялем, купленным для ребенка, который еще только должен был появиться на свет, — разбирала ноты и вырабатывала беглость пальцев. Едва девочке исполнилось шесть лет, ее стали учить музыке. Не знаю, сыграло ли тут роль внутриутробное воздействие, в которое свято верила Элин Уиллингдон, но сестра Джонни действительно отличалась большой музыкальностью и темпераментом: в десять лет она уже играла пьесы Моцарта и Шопена. Иногда она восставала против ежедневных упражнений, но перед решимостью матери деваться ей было некуда. В таких случаях ее просто запирали в гостиной и, сколько она ни кричала и ни колотила в дверь, ее не выпускали, пока она не отыграет на рояле положенные два часа. Впоследствии она была благодарна за эти часы мучений, и, как ни странно, у нее не появилось ненависти к музыке, которую порождают, по общему мнению, подобные методы. Не менее благодарен был и Джонни — долгие часы, которые его сестра проводила за роялем, сделали то, что все детство его прошло под звуки музыки, и это, в свою очередь, дало ему любовь к музыке и понимание ее — радость, которую Джонни впоследствии научился ценить больше всех других доступных ему радостей.
Именно для Джонни еще до его рождения мать составила целую библиотеку с полными собраниями сочинений Диккенса и Джордж Элиот, Теккерея и Вальтера Скотта. Как только Джонни научился говорить и немножко думать, она начала упорно подталкивать его к цели, избранной ею для него. Достаточно часто делалось это отнюдь не дипломатично, потому что кем-кем, а дипломатом назвать ее было нельзя. Когда Джонни немного подрос, его стали заставлять прочитывать каждый день определенное количество страниц, точно так же заставляли его сестру по два часа в день упражняться на рояле. Но чтение все же не столь утомительно, как гаммы, и Джонни продирался без больших мучений даже через такие тяжеловесные труды, как книги Купера, Скотта и Стивенсона, хотя принудительное чтение породило у него и к этим авторам с их многословием, и к историческим романам вообще отвращение, от которого он потом всю жизнь не мог отделаться. Чтение Джордж Элиот доставляло ему удовольствие, Мередита он не понимал, хотя, будучи мальчиком смышленым, не мог не раздражаться излишней эксцентричностью его стиля. Но по-настоящему Джонни наслаждался Диккенсом, Теккереем и Бальзаком. Читая их, он, казалось, открывал для себя романтический мир, не имевший ничего общего ни с Городом, ни с Округом, — суровый, полнокровный мир, к которому его неодолимо влекло.
Ему никогда не приходило в голову, что истории, которые описывались Бальзаком, Диккенсом и Теккереем, случались и в их Городе и в их Округе, что герои романов этих писателей встречались повсюду, куда ни глянешь. Город был скучен, тускл и обыден. Только люди, живущие за его пределами в большом мире, могли быть романтичны и интересны, только они настоящие, как герои Теккерея и Бальзака. Люди же вроде полезного гражданина — старого Джеми, — Старика, бабушки Джейн, доктора Трефьюзиса, прабабки Джонни — неуравновешенной, несчастной Марианны, были слишком близкими и привычными, как собака, спящая на ковре в гостиной.