Городской дом продали владельцу нового аптекарского магазина на главной площади, и разорение гнезда началось почти сразу же. Теперь, когда дело было сделано, всем стало грустно. Даже перспектива переселения на Ферму не могла рассеять печали. По всей вероятности, труднее всех было матери Джонни, потому что она не верила в новую затею и еще потому, что покидаемый дом был творением ее рук. Здесь они с Джеймсом Уиллингдоном поселились молодоженами. Здесь родились все их дети. Отсюда проводили на кладбище двух ее братьев, трех теток и двух двоюродных сестер. В нем было отпраздновано пять свадеб. И никогда уже больше не приедет сюда передохнуть в болезни или в бедности никто из ее родни.
За несколько дней до отъезда семьи к дому подъехал Хад с телегой, на которую он погрузил весь навоз, скопившийся в конюшне и вокруг нее: истощенным полям Фермы сейчас больше всего нужен был навоз. И вот наконец настал день, когда Хад явился снова, на этот раз с платформой для перевозки сена, чтобы забрать все вещи, за исключением рояля и уродливого гарнитура из гостиной, перевозку которых поручили транспортной конторе. Затем дверь заперли и ключ вручили соседке для передачи новому владельцу. Никто из Уиллингдонов никогда больше не переступил порог этого дома, и хотя никто из них тогда не подозревал об этом, навсегда перестал играть роль в их жизни и Город.
В день переезда в своей огромной спальне, выходившей окнами на железнодорожное депо, умерла бабушка Джейн, так что ночь накануне мать Джонни, замученная, с ног сбившаяся от усталости провела в «Замке Трефьюзиса», потому что, сознавая, что конец близок, Джейн послала за племянницей, которую любила наравне с собственными дочерьми. Властная и суровая до конца дней старуха умерла в своей огромной кровати под балдахином, которую доктор Трефьюзис купил на Парижской выставке в год своей смерти. Она удалилась из жизни раздраженная и уставшая, под грохот паровых клепальных молотов — это сооружался новый фабричный цех совсем рядом с высокой чугунной оградой, обозначавшей границы ее владений.
Со смертью бабушки Джейн словно пришел конец чему-то. В известном смысле она пережила свое время, явившись из той эпохи, когда в людях ценилась индивидуальность, прямиком в наши дни, когда не только эксцентричность, но и просто независимость суждений стала вызывать недоверие и даже неудовольствие. Под конец жизни она прослыла «чудачкой», потому что ее ничуть не интересовали ни общий ажиотаж, ни быстрый расцвет, ни спекуляции, и потому еще, что она предпочла жить — с каждым годом все скромнее — и умереть в «Замке Трефьюзиса», вместо того чтобы продать его вместе с нелепо-претенциозным парком за огромную сумму и построить себе вдали от копоти и грязи Слободки новенький современный дом с электрическими холодильниками и перламутровыми унитазами. Она была последней из своего поколения — все ее сестры и брат умерли до нее.
Похороны были пышные, и, возвращаясь домой с кладбища в старом, пропахшем аммиаком наемном экипаже, Джонни искренне горевал — не по бабушке Джейн, она была уже очень стара и спокойно встретила смерть, — а потому, что ясно увидел, что это конец и «Замку Трефьюзиса». Никогда больше не будет роскошных новогодних обедов для всей семьи, после которых все долго сидели в длинной гостиной с готическими окнами. Традиция отжила свое. Да, со смертью бабушки Джейн пришел конец и «Замку Трефьюзиса». Джонни знал, что недалек день, когда чугунную ограду спилят, статуи продадут старьевщику, а парк поделят на участки или же просто вырубят, и старый дом в псевдоготическом стиле тоже снесут, чтобы дать место новым фабрикам. Пришел конец тому, чему не находилось места в стенах больших, выстроенных в противоположной части Города домов, разделанных под раннюю английскую готику, или на верандах снобистского загородного клуба, выросшего на месте нелепой площадки для игры в гольф, которую лет десять тому назад соорудили несколько бизнесменов, нуждавшихся в моционе. Последние отголоски восемнадцатого столетия стихли в день смерти бабушки Джейн, и элегантность ушла из жизни вместе с ней.
Возвращаясь на Ферму после похорон, Уиллингдоны и старый Джеми держали путь не в будущее, а в прошедшее, хотя никто из них тогда не отдавал себе в этом отчета. Город, ставший чужим и неинтересным, лежал позади, а ехали они к чему-то, чего больше не существовало, и, хотя вскоре они свернули на аллею, в конце которой стоял большой белый дом, фактически ехали они зря, потому что цели-то, к которой они стремились, не было. Как бабушка Джейн, их цель ушла из жизни.