Он был потомком непохожих друг на друга людей, высадившихся когда-то на пустынных берегах Новой Англии: англичан, которые, подобно офицеру Уиллингдону, из Шропшира переселились в Бостон; шотландцев — приверженцев короля Иакова II, вроде первого Макдугала, поселившегося в Мэриленде; немцев и голландцев вроде Ван Эссена, сменившего после Тридцатилетней войны Палатинат на Пенсильванию. Как и все они, Джонни был обречен вечно искать что-то, и от чего-то бежать. Но те далекие предки жили очень давно, образы их были слишком туманны, и, помимо страсти к скитаниям, приведшей их из Старого Света в Новый, ему трудно было проследить в себе какие-то их черты.
Кое-что, однако, можно было проследить в предках, не столь далеко отстоящих, — в учителе и священнике, в фермере и помещике, в аптекаре, в доморощенном философе и мистике, в музыканте-любителе. Они представляли собой пестрое смешение характерных черт — разнообразных, противоречивых и подчас ярких, и только одной черты нельзя было у них найти. Всем им был чужд грубый материализм. Никто из них не обладал талантом делать деньги, и никто из них, за исключением бабушки Джейн, которая вышла замуж за богатого человека и к концу жизни растрясла все его состояние, и старой Эльвиры, богат не был. Но была и одна черта, общая для всех, — любознательность, желание знать все о жизни, о рае и аде, о новых местах, о деревьях, и травах, и камнях, о том, что хорошо и что плохо, о книгах и, главное, о людях.
В шестнадцать лет Джонни, еще витавший в облаках отрочества, представлял собой странную помесь из всех них, живших до него. Он любил землю, подобно Полковнику и старому Джеми, и в то же время в нем жило неодолимое беспокойство, всю жизнь терзавшее Старика. Была в нем упрямая воля старого Джеми, но большой, чуть расхлябанный рот говорил о том, что и от Йорга Ван Эссена он кое-что унаследовал, и от чувственной неистовой Марианны. Уживалась с этим и неприятная холодность и отрешенность от жизни, парализовавшие в свое время сына Марианны, Старика. Вдобавок ко всему он имел громадный запас неукротимой энергии и, как бы ни уставал от внутренних бурь, никогда не знал умиротворения, которое нисходит на обессилевших; и всегда в нем бродила могущественная, как будто даже злобная сила, которая наперекор всему гонит человека вперед и толкает его на борьбу, даже когда он устал от борьбы. Эта же сила жила в старом Джеми — сила, которая не дает человеку остановиться, которая не дает перевести дух никому из своих вассалов — разве только во сне. Такой дар — одновременно проклятие и благословение. Подгоняемый такой силой человек никогда не может освободиться от страшной мысли, что короток отпущенный ему срок — по меньшей мере лет на триста.
И в то же время Джонни со всеми чертами своего характера и особенностями был порождением мира, в котором родился и вырос, мира, который менялся с такой быстротой, что на протяжении одной человеческой жизни прошел четыре стадии цивилизации, на что в других странах потребовались столетия, то есть успел созреть, загнить и перейти в иное качество. Старый Джеми, например, видел еще пасторальную жизнь в почти не тронутой цивилизацией глуши и пришедшую ей на смену мощную земледельческую демократию; на его же веку фермерство оскудело и отступило перед новой автократией бизнесменов и промышленников. Мир, в который угодил Джонни, мог кого угодно сбить с панталыку, тем более мальчика, унаследовавшего от предков большой запас энергии и неугомонность. В этом мире ничто не успевало стареть, потому что всему наступали на пятки перемены и прогресс. Для старых домов, старых традиций, старого образа мыслей не оставалось места. Можно было отчаянно цепляться за старое, но в этом случае вы оказывались безнадежно отставшим, покинутым, раздавленным колесами нового. И все же, несмотря на всю эту путаницу и перемены, Джонни сознавал, не отдавая себе в том ясного отчета, что принадлежит он к семье, сумевшей противопоставить вихрю перемен свои твердые традиции и уклад жизни — только эти традиции и уклад, как он впоследствии выяснит, устарели почище самой Фермы и «Замка Трефьюзиса», и все попытки перенести их в Новую Эру были напрасны и неуместны. Попытаться-то было можно, да только попытки кончались одними лишь огорчениями, как это случилось со старым Джеми.