Они были родом из Силезии, и глава семьи Герман, флегматичный, честный человек, к шестидесяти годам сохранил силу и выносливость сорокалетнего мужчины. У него была огромная золотистая борода без единого седого волоска и голубые глаза; иногда воскресным вечером он любил выкурить большую фарфоровую трубку, на чашечке которой была изображена немецкая девушка с льняными волосами в рамке из незабудок. Он так никогда и не научился свободно говорить по-английски и в редкие минуты возбуждения переходил на гортанное силезское наречие.
Как и подобает крестьянину, он имел сыновей — четырех, — и все они разделяли его страсть к земле. Они не были балаболками и охотниками до легкой жизни, которые удирают в города, чтобы стать коммивояжерами или клерками в конторах. Все четверо были дюжие молодцы, целеустремленные и упорные.
Старая миссис Шинц была хрупкая невысокая женщина. У нее была какая-то опухоль, и иногда она так плохо себя чувствовала, что еле держалась на ногах. Она так и не научилась говорить по-английски, но, поскольку она никогда не выходила с фермы, а соседки навещали ее крайне редко, особенной нужды в этом не было. И она тоже, как муж и сыновья, жила только ради земли, ради дома, коровника и курятника.
Старый Шинц не имел никаких сомнений насчет того, что станется с его имением. У него было четыре здоровенных сына, и ни один не вынашивал завиральных идей насчет того, чтобы променять привольную жизнь на ферме на прозябание в Городе. Все они были уже взрослые, всем было пора обзаводиться собственным хозяйством, и они постепенно скупали земли, граничившие с их усадьбой. Третий сын Франц уже примеривался, как бы ему купить пришедшее в полный упадок поместье миссис Вилкокс. И действительно, еще до отъезда Джонни старая миссис Вилкокс умерла, и ее земля перешла во владение Франца и его жены, и не прошло и года, как и эта ферма приобрела совсем другой вид. Двор был расчищен, дом покрашен, изгороди починены, и тонны навоза, годами лежавшего на скотном дворе, вывезены на поля. Людям вроде пьянчуги Айка Ансона казалось, будто Шинцы обладают какой-то магической силой, но всей магии тут было тяжелый труд да такая страстная любовь к земле, что для нее не существовало никаких преград.
Вот каких соседей приобрели Джонни и его отец, ставши фермерами. С этими людьми они чаще всего встречались. С ними Джонни работал плечом к плечу в дни уборочной страды. Они были мало похожи на соседей старого Джеми — Джоба Фини, фермеров, вместе с которыми он когда-то основал школу-интернат в Онаре, создал общество покровительства землепашцам и слушал лекции Ральфа Уолдо Эмерсона и Оливера Уэндела Холмса. Встречался с соседями по большей части Джонни, потому что его отец все еще занимался делами в Городе в надежде, что они принесут кое-какие деньги, которые можно будет затем вбить в Ферму. Джонни же пахал и косил, доил коров и разбрасывал навоз на истощенные поля. Старый Джеми видел своих соседей лишь изредка, когда сидел беспомощный и недовольный в кресле-качалке возле гумна, наблюдая, как обмолачивают хлеб или закладывают на зиму силос.
Никто так и не отважился сказать старому Джеми, что он никогда больше не сможет ходить. Все делали вид, что стоит кости срастись, и он быстро поправится; совсем как когда он поселился в сером доме в Городе, и все, успокаивая его, говорили, что он еще вернется на Ферму, хотя никто в душе не верил в это. А вот он взял да вернулся! Возможно, он и верил, что в один прекрасный день встанет на ноги и пойдет. Никто не знал, что у него на уме — верит он в возможность выздоровления или знает в душе, что его обманывают, но не хочет положить конец комедии, которую разыгрывают вокруг него. Раз в неделю к нему приезжал доктор и каждый раз сообщал, что дело идет на поправку. Как только стало возможно, его начали вывозить по утрам в сад, где он сидел в тени клена, посаженного когда-то Марией. Полковник знал, что делал, когда выбирал положение дома, — старый Джеми видел со своего места чуть ли не половину Фермы, до самого шоссе. Он видел коров на пастбище, Джонни, косящего сено или работающего в кукурузном поле. Видел ручей, и остатки Марииных цветников, и старое кладбище, где под яблоней покоились Полковник и Сюзан и несколько переселенцев. И постепенно он переносился из сегодняшнего дня в мир воспоминаний. Он видел поля такими, какими они были когда-то давно, и себя самого в трудах, и даже Марию, ухаживающую за своими цветами. Иногда он сидел вот так, погруженный в свои воспоминания, не замечая ничего вокруг, а иногда тихонько засыпал. Укрывшись в прошлом, он был спокоен, безучастен, безропотен и благодушен, но иногда прежний темперамент мог взыграть, и тогда, злясь на себя за свою беспомощность, он становился сварлив и распекал Джонни и его отца за нерадивость. В таких случаях он выражал желание осмотреть всю Ферму, и Джонни или его брат, а то и Элин Уиллингдон — если мальчики не могли бросить работу — возила его по дорожкам, стараясь не тряхнуть кресло, а он вертел головой из стороны в сторону, выискивая проломы в изгородях, засохшие ветки или кустики грозы полей — канадского чертополоха, выросшие незаметно для прочих на обочине дорожки. Дорожки были все в колеях и рытвинах, и тряска не могла не причинять ему боли, однако он никогда и словом не обмолвился об этом.