Джонни продолжал упрямо бороться даже после того, как его отец понял, что их затея легкомысленна и безнадежна, и все же бывали минуты, когда в разгар полевых работ Джонни тоже вдруг начинал отчетливо видеть, что ничего из этого не выйдет. Бывали минуты, когда на него нападало неодолимое беспокойство, желание бросить все и бежать прочь. Но он знал, что если уедет, то никогда больше не вернется. Если уж он убежит, то куда-то далеко, не только за пределы Города, но и Округа, даже штата, потому что, помимо Фермы, в мире, в котором он вырос, места ему не было. Не его была в том вина, а его предков и истории.
И вот ранней весной, едва только сошел снег с полей, старый Джеми умер. Был первый по-настоящему теплый весенний день, и он потребовал, чтобы его отвезли по непросохшей, а местами и не совсем оттаявшей дорожке в лес, где Джонни с отцом варили патоку. Брат Джонни, осторожно катя кресло по колдобинам и по лежащей толстым ковром прошлогодней листве, привез деда в сахароварню, пропахшую кленовым сиропом. Он просидел там часа три, помешивая длинной деревянной мешалкой сироп, чтобы тот не пригорел ко дну чана, а когда солнце скрылось и в воздухе похолодало, Джонни отвез его обратно в дом. Он устал и попросил, чтобы ему дали посидеть в уголке длинной гостиной, в той части, которая была когда-то темной комнатой. Скоро он уснул, а когда мать Джонки пришла за ним, чтобы везти его ужинать, он не проснулся.
Его похоронили не в святой земле возле ручья, а на городском кладбище, где покоились Мария и два их сына. Он должен был бы лежать рядом с Полковником и Сюзан в земле, которую так любил, но место его было рядом с Марией, и еще, по всей вероятности, к тому времени все Уиллингдоны — включая Джонни — поняли, что мечта о Ферме, родившаяся когда-то в душе Полковника, изжила себя. Ни к чему было оставлять старого Джеми в земле, принадлежащей чужим людям. Этого не произносили вслух, но и без того всем было ясно.
Хоронили его совсем не так, как Старика. Специальная заупокойная служба была отслужена в старом кирпичном конгрегационалистском храме, так поразившем воображение молодого Джеми в день его приезда в Город много лет тому назад. Он никогда не был конгрегационалистом ни по характеру, ни по убеждениям и вообще ни разу не заходил ни в одну церковь с самого того дня, когда Мария, возмущенная проповедью пресвитерианского священника на тему о первородном грехе, не говоря худого слова, поднялась со своего места и увела мужа из церкви. Однако все его дети ходили в конгрегационалистскую церковь, и всякая связь с шотландскими пресвитерианцами была давно утеряна, так что уместнее было выносить его из церкви, к которой принадлежали его дети. Похороны были многолюдные: присутствовали друзья его детей, кое-кто из старшего поколения — люди, знавшие Джеми в пору его расцвета, — и горстка старичков и старушек, которые, как и он, помнили дни «подпольной железной дороги», ярой вражды северян и южан, создания первой школы и «Ассоциации фермеров». Проповедник долго говорил о жизни Джеми, великодушно умолчав о том, что старик ни разу не переступил порога его церкви, и подчеркнув, что христианина судят по его делам, а не по тому, к какой церкви он принадлежит. В городских газетах были напечатаны его фотографии многолетней давности и длинные некрологи, в которых перечислялись все его достижения и добродетели. Это были похороны патриарха, полезного гражданина, человека действия.
Но все это — и самые похороны, и проповедь, и некрологи — было отмечено печатью непонятной меланхолии. Словно признание Города, на который он всегда смотрел как на врага, пришло слишком поздно и носило какой-то покровительственный оттенок. Словно победитель отдавал должное побежденному — старому, немощному, не врагу даже, а так, музейной редкости. У всех было чувство, что он зажился на этом свете, превратился в некую диковину, сохранившуюся от прежних, давно минувших дней, не совсем понятную, отгороженную от нас туманом прошлого. Город как будто говорил своим детям: «Вот посмотрите, такими были пионеры». Если и проскальзывала благодарность в похвалах, на которые не скупился исконный враг, то лишь за работу, проделанную давным-давно, совместно с людьми, ушедшими прежде, и с горсткой тех стариков и старух, которые пришли на эти похороны. Это они потрудились и заложили основу сегодняшнего благополучия и горячечного обогащения. Новый мир не видел никакой иронии в том, что, по сути, не имеет общего с идеалом, во имя которого трудились все эти старые американцы, ни в том, что под конец жизни покойный возненавидел все, что этот мир олицетворяет. Новый мир праздновал победу. Он мог позволить себе проявить великодушие к врагу, не представлявшему почти никакой опасности.