Он жил так долго, что увидал на посту президента Вудро Вильсона, и в те короткие минуты, когда не клевал носом и сознание его не блуждало среди теней минувшего, в минуты, когда на него нападал прежний пыл, он мог часами говорить о Вильсоне. Вот это человек, сильный человек, честный до мозга костей, каким и должен быть вождь! Человек, не забывший идеалов, к которым стремились основатели страны, человек, который делал дело, а уж если говорил, то, по крайней мере, с толком, не ограничивался пустыми угрозами или завуалированными фразами, которые потом можно истолковывать и так и эдак. Джеми знал все речи и обращения к народу Вильсона и весь длинный список хороших законов, которые он провел в жизнь. То, что он был плохим политиком, еще больше возвышало его в глазах старого Джеми. Прямо будто под конец его жизни на землю сошел мессия.
Джеми не дожил до возвращения к власти партии, которую всегда называл «партией лавочников и менял», и ему не пришлось узнать — на этом свете, во всяком случае, — обо всем, что произошло во время президентства Гардинга, не узнал он также о «системе безопасности» и о нерешительности преемников человека, бывшего родом из соседнего округа. За несколько месяцев до смерти он как-то раз вспылил совершенно по-старому и кричал с возмущением старому приятелю, пересмотревшему свои убеждения: «Вот погоди! Еще увидишь, куда они нас заведут, эти твои банкиры и бизнесмены! На своей шкуре узнаешь, что никакие они не боги, а просто люди, которым хочется богатеть и богатеть. Увидишь, куда тебя заведет эта шайка всемогущих идолов на глиняных ногах!»
Под конец жизни он ожесточился и со своей честностью и прямотой стал совершенно несносен, но так и не признал своего поражения и твердо верил, что демократический образ правления в основе своей мудр и что бизнесмены, захватившие власть, будут неминуемо посрамлены. Если весь народ сбился с пути, значит, виноваты в этом люди, правящие им. Народ-то не виноват. Когда придет время, он поднимется и свергнет тех, кто обманул его. Если не верить в народ, в чем же тогда смысл существования?
Он прожил жизнь, не жалея себя, по-спартански, его бы воля, он весь Округ превратил бы в Спарту. В политике он неизбежно терпел неудачи, потому что не признавал компромиссов. Лично для себя он ничего не хотел, довольствуясь своим скромным местом под солнцем. Он умер в бедности, в той самой темной комнате, из которой и сам он, и Полковник видели крушение своих надежд. Под конец жизни у него не оставалось за душой ничего. Он сошел в могилу таким же бедняком, каким вышел, обливаясь слезами, на тропинку пенсильванской фермы, ведя под уздцы мула и имея восемнадцать долларов в кармане своих домотканых штанов; и все же он был богаче, чем большинство обитателей домов с башенками к западу от усадьбы Шермана, ибо владел тем, что мало кто из тех людей мог иметь и тем более понять и оценить. Цельностью натуры! Когда-то это качество было свойственно американцам, но это было в прошлом, когда жива была еще Мечта, потерпевшая затем крах. Коробейник взял верх. Внук Бентэма, живший на Мэйпл-стрит в доме, построенном в византийском стиле, теперь уже не предлагал «серебряные пуговицы для жилета… тончайший шелк на шейный платок… платки носовые…», не занимался он и делами «Универсального магазина братьев Бентэм». Он занимался делами покрупнее. Он торговал голосами избирателей и тарифами, законами о труде и своим влиянием.
На городском кладбище на могиле старого Джеми поставили простой гранитный памятник с датами рождения и смерти. И только. Но если бы кто-нибудь вздумал выбить на нем эпитафию, она должна была бы быть простой и лаконичной: «Здесь покоится полезный гражданин». Будь побольше таких граждан, как он, история Соединенных Штатов после гражданской войны сложилась бы иначе.
Со смертью старого Джеми Ферма осиротела. Он начал угасать давно, но даже совсем слабый, с затуманенным сознанием, был тут, рядом в своем кресле-качалке и казался неким символом, к которому стягивались все нити. В представлении Джонни дед, как бог, был всегда. С того первого запечатлевшегося в памяти дня, когда на дворе бушевала метель, а маленького Джонни внесли в комнату и усадили в кресло Полковника. Вернулся домой с кладбища Джонни с таким чувством, будто что-то во вселенной рухнуло. В последующие месяцы он не раз ловил себя на том, что, углубившись в дела, начинает думать о старом Джеми как о живом. Иногда, войдя в дом, он направлялся в темную комнату с полуосознанным намерением поздороваться с дедом, рассказать ему, как идет сбор яблок или обдирка кукурузы, и останавливался на полдороге, вспомнив, что кресло-то пусто.