Старый Джеми лежал в могиле на городском кладбище и все-таки присутствовал на Ферме; каким-то необъяснимым образом он продолжал жить в каждой изгороди и разгораживающей поле полоске кустарника, в яблонях и в конюшне, в покосившемся фруктовом сарае, на который дивился когда-то весь Округ. Где-то рядом были и все дяди и тетки, и Мария — бабушка Джонни. Она жила в чабреце, и в бледновато-желтых нарциссах, и в кудрявых гиацинтах, и в особенном пряном запахе, так и не выветрившемся из кухни и кладовки. Был тут и Полковник, только Джонни никак не мог найти его, потому что никогда не видел его в живых и он существовал только в образе мраморной плиты под старой яблоней, посаженной Джонни Яблочное Семечко. Может, в этом и было их бессмертие. И когда Джонни думал обо всех них, в нем просыпалось давнишнее желание продолжать их дело и самому стать звеном в цепи. Словно все они требовали этого от него, но настойчивее всех Полковник и старый Джеми. Вот так складываются традиции. Вот в чем заключается старина. И постепенно Джонни понял, что заставляло в других странах поколение за поколением жить на той же земле. И понял он также, что подобная преемственность невозможна в стране, где родился он сам.
Яблоня на кладбище была Джонни Яблочное Семечко. Она продолжала жить. Может, ей не было ста лет, но мечта полоумного старика, скитавшегося когда-то по Западной Резервации в компании с Дофином, претворилась в жизнь. Новая страна стала землей обетованной. Богаче ее места в мире не было.
После смерти старого Джеми у Уиллингдонов стали понемногу опускаться руки. Словно при жизни, даже когда слабый и дряхлый клевал носом, сидя на солнышке, он излучал волю, заставлявшую всех их выполнять свое обещание возродить Ферму. А теперь напор его воли становился слабее и слабее, и все стало разлаживаться. Началось с пустяков. Соседи стали казаться какими-то совсем уж ничтожными. Или это были пережитки, люди конченые вроде Айка Ансона и старой миссис Вилкокс, или же они были тупы и ограничены, вроде крестьян Шинцев, которые отпугивали своей почти животной примитивностью. Бывали дни, когда на Джонни нападало чувство полной безысходности и ему начинало казаться, что он просто крутится, как белка в колесе, напряженно работая и ничего не достигая. И в голову неотступно лез назойливый вопрос, а стоит ли игра свеч, и ответа на него не было. Ну зачем, вновь и вновь спрашивал он себя, терять столько времени, борясь в одиночку, пытаясь изменить то, что может быть изменено лишь революцией, стихийным бедствием или крахом экономики? «Настанет день, когда, хочешь не хочешь, придется подводить итоги, — пророчил старый Джеми, — и тогда страна увидит, что фермеры куда важнее, чем коммивояжеры, и что ни одна страна не только не может иметь прочную основу, но вообще существовать, если она недостаточно бережно относится к своей земле. Но за эту науку придется дорого заплатить. Много придется хлебнуть, прежде чем это поймут». А тут еще мать Джонни, преисполненная решимости выпихнуть его не только за пределы Фермы, но и из Города, из Округа в широкий мир, исподтишка гнула свое. Она не оставляла его в покое ни на минуту. И хотя он всячески сопротивлялся, факт оставался фактом — ни одного из ее доводов опровергнуть он не мог. Доводы ее отнюдь не были абстрактными, она опиралась на реальность, так же как всегда опирался на реальность старый Джеми. Нужно выбирать: или расстаться с Фермой навсегда, или, час от часу теряя веру, продолжать борьбу, выйти из которой победителем невозможно. Половинчатое решение исключалось. Сохранить Ферму для забавы было невозможно. Такого рода половинчатое решение требовало денег.
Решение наконец пришло однажды октябрьским утром, когда Джонни поехал в лес за дровами. Оно пришло вдруг, само собой, пришло в тот момент, когда он осадил свою упряжку, и поскрипывание телеги вдруг прекратилось, и стал слышен другой звук, от которого дрожал весь воздух. Казалось, будто где-то далеко-далеко, в одной из подземных пещер, прятавшихся под всей этой местностью, какой-то великан бьет изо всей мочи молотом по наковальне. Звук был ухающий, ритмичный, приглушенный, он был размеренный и монотонный, отнюдь не короткий и единичный, как пушечный выстрел, он властвовал над всем. Джонни замер на месте, прислушиваясь в недоумении, пока наконец его не осенило. Звук шел от нового прокатного стана. Там спешно готовили снаряды для отправки во Францию, на войну. На мгновение у него потемнело в глазах, и в ту же минуту он понял, что теперь уже все — Ферме пришел конец. Разве можно быть фермером, если у тебя над ухом день и ночь грохочут фабрики? С Фермы уже давно можно было видеть фабричные дымы, а по ночам облака над Городом подсвечивались отблеском пламени доменных печей. Но так было всегда, сколько он помнил себя, и у Джонни давно привык глаз к маячившим вдали клубам темного дыма. Не в пример старому Джеми для Джонни и дым, и подсвеченное небо стали привычными явлениями, как будто на месте Города стоял вулкан. Но совсем другое дело этот новый звук.