— Нельзя. Просто приходится. А теперь, мальчики, бегом в постель.
Мы поднялись по лестнице. Но не до самого конца; остановились и сели на верхнюю ступеньку, чтоб не падал свет от лампы из зала, глядя на дверь Кабинета и прислушиваясь; немного погодя через зал, не взглянув наверх, прошла Лувиния и вошла в Кабинет; нам было слышно ее и Отца:
— Готов сундук?
— Да, сэр, готов.
— Тогда скажи, чтобы Луш взял фонарь и лопаты и ждал меня в кухне.
— Да, сэр, — сказала Лувиния. Она вышла; снова прошла через зал, даже не взглянув вверх, хотя имела обыкновение, поднявшись следом за нами, стать в дверях и честить нас, пока не уляжемся в постель: то есть я — в саму постель, а Ринго — рядом на соломенный тюфяк. Но на этот раз ее не только не интересовало, где мы, она не думала даже, где нас может и не быть.
— Я знаю, чего в этом сундуке, — прошептал Ринго. — Это — серебро. Ты думаешь, чего…
— Шшшш, — прошипел я. Мы слышали голос Отца, который разговаривал с Бабушкой. Через некоторое время Лувиния вернулась и снова прошла через зал. Мы сидели на верхней ступеньке, прислушиваясь к голосу Отца, говорившего с Бабушкой и с Лувинией.
— Виксберг? — прошептал Ринго. Мы сидели в тени; мне ничего не было видно, кроме его белков. — Виксберг пал? Он чего — в Реку, что ли, упал? Да еще с генералом Пембертоном вместе?
— Шшшшшшшшшшш! — прошипел я. Мы сидели в тени, тесно прижавшись друг к другу, слушая, что говорит Отец. Может, дело в темноте, а может, мы снова стали двумя мотыльками, двумя перышками, или, может, в какой-то момент неуклонно, спокойно и неотвратимо исчезает всякая уверенность, потому что вдруг над нами уже стоит Лувиния и трясет, стараясь разбудить. Она даже и не бранила нас. Поднялась следом за нами и стала в дверях спальни, даже лампы не зажгла; она не могла бы сказать, разделись мы или нет, даже если б обращала достаточно внимания, чтобы заподозрить, что нет. Может, она, как и мы с Ринго, тоже прислушивалась к тому, что, как нам чудилось, мы слышим, хоть я и знал, это не так, как знал, что некоторое время мы проспали на лестнице; и я говорил самому, себе: «Уже вынесли; сейчас они в саду — копают». Потому что в какой-то момент уверенность исчезает; где-то между сном и бодрствованием я думал, что вижу, — или же мне приснилось, что я и впрямь вижу — в саду, под яблонями мерцание фонаря. Только не знаю, видел я фонарь или нет, потом за окном было утро, шел дождь, а Отец уже уехал.
3
Должно быть, он уехал во время дождя, который все лил и во время завтрака и во время обеда, похоже было, нам вовсе не придется выглянуть из дому; наконец, отложив шитье, Бабушка сказала:
— Очень хорошо. Принеси-ка поваренную книгу, Маренго.
Ринго принес из кухни поваренную книгу, и, пока Бабушка открывала книгу, мы с ним растянулись на полу.
— О чем мы сегодня почитаем? — спросила она.
— Почитай про пирог, — сказал я.
— Очень хорошо. Какой пирог?
Только вопрос был ни к чему: прежде, чем она его задала, Ринго уже отвечал:
— Кокосовый пирог, Баушка.
Он каждый раз говорил «кокосовый пирог», потому что мы никогда так и не могли решить, пробовал когда-нибудь Ринго кокосовый пирог или нет. Такой пирог был у нас на рождество именно перед тем, как все это началось, и Ринго пытался припомнить, досталось им на кухне хоть что-нибудь от него или нет, но припомнить не мог. Время от времени я брался помочь ему решить, заставляя его рассказать мне, какого пирог был вкуса и как выглядел, и порой он чуть не совсем готов был дать ответ, а потом передумывал. Потому, говорил Ринго, уж лучше пусть он только, может быть, пробовал кокосовый пирог и того не запомнил, чем знать наверняка, что не пробовал; и если опишет не тот пирог, то уж никогда не попробует кокосового за всю свою жизнь.
— Думаю, если еще раз прочитать, вреда не будет, — сказала Бабушка.
В середине дня дождь прекратился: когда я вышел на заднюю галерею, и Ринго у меня за спиной спросил: «Куда идем?», и все спрашивал об этом и после того, как мы миновали коптильню, откуда мне было видно хлев и хижины: «Куда счас идем?», светило солнце. Еще до того, как мы добрались до хлева, за оградой, на выгоне показались Джоби и Луш, которые вели мулов из нового загона.
— Теперь чего будем делать? — спросил Ринго.
— Наблюдать за ним, — говорю.
— Наблюдать за ним? Наблюдать за которым? — Я посмотрел на Ринго. Он вытаращил на меня глаза, белые и неподвижные, как нынче ночью. — Ты про Луша говоришь. Кто нам велел, чтоб за ним наблюдать?
— Никто. Просто я знаю.