— Что такое? — спросил он. — Что здесь происходит, Гаррисон?
— Они сюда побежали, — сказал сержант. — Я велел обыскать дом.
— А, — сказал полковник. Казалось, он совсем не сердится. Казалось, его голос просто холоден, отрывист и вежлив, и все. — На каком основании?
— Кто-то отсюда стрелял по армии Соединенных Штатов. Думаю, это достаточное основание.
Нам было слышно только звук; потом Лувиния рассказала нам, как он тряс мушкетом, стуча по полу прикладом.
— И убил одного коня, — сказал полковник.
— Это конь Соединенных Штатов. Я сам слышал, как генерал говорил, что, будь у него достаточно лошадей, он не стал бы тогда беспокоиться, есть кого на них посадить или нет. А тут мы едем спокойно по дороге, никого покамест не трогаем, а эти два чертенка… Лучший конь во всей армии; весь полк ставил…
— А, — сказал полковник. — Понятно. И что? Нашли?
— Нет еще. Как доходит до того, чтобы прятаться, эти мятежники точно крысы. Она говорит, что здесь никаких детей и нету даже.
— А, — сказал полковник. Лувиния рассказывала, что тут он впервые посмотрел на Бабушку, говорила, что от лица Бабушки его взгляд спустился вниз, на расправленные юбки; на целую минуту застыл на ее юбках, а потом вновь поднялся вверх, к ее лицу. И что, когда Бабушка соврала, она смотрела ему прямо в глаза.
— Правильно ли я понял, мадам, что ни в доме, ни поблизости нет детей?
— Никаких, сэр, — сказала Бабушка.
Тут он снова посмотрел на сержанта, говорила Лувиния:
— Здесь нет детей, сержант. Очевидно, стреляли откуда-то еще. Можете созывать людей, и по коням.
— Но, полковник, мы видели, как эти двое ребят вбежали сюда! Мы все их видели!
— Разве вы только что не слышали, как эта леди сказала: здесь детей нет? Где ваши уши, сержант? Или вы и впрямь хотите, чтоб артиллерия нагнала нас, когда от переправы через ручей нет и пяти миль?
— Что ж, сэр, вы полковник. Но будь я полковником…
— Тогда, несомненно, я был бы сержантом Гаррисоном. В таком случае, полагаю, мне следует больше озаботиться тем, где раздобыть другую лошадь, чтоб не зря ставить в воскресенье, чем беспокоиться об одинокой старой леди… — Тут, рассказывала Лувиния, его взгляд как бы скользнул в направлении Бабушки и отлетел в сторону, — у которой нет детей в доме, которого я, к моему стыду и, должен сказать, к ее удовольствию и радости, надеюсь, больше никогда не увижу. По коням, и в путь!
Мы сидели там скорчившись, не дыша и слышали, как они уходили; слышали, как сержант позвал солдат из сарая, слышали, как они ускакали. Но мы не шевелились, потому что Бабушкино тело по-прежнему оставалось в напряжении, и потому, что даже еще до того, как он заговорил своим отрывистым, жестким голосом, в котором как бы слышался смех, мы знали, что полковник все еще здесь:
— Значит, у вас нет внуков. Как жаль, такое место — раздолье для двух мальчишек: игры, рыбалка, дичь, на которую можно охотиться, пожалуй, тут самая лучшая охота во всей округе и не менее замечательная оттого, что дичь довольно редко попадается в такой близости от дома. А с ружьем — очень надежное оружие, как я понимаю… — Лувиния рассказала, сержант поставил мушкет в угол и полковник посмотрел на него, а мы в это время совсем не дышали. — Хотя, как я понимаю, это оружие вам не принадлежит. Что тоже очень хорошо. Ибо если б это было ваше оружие — а это не так — и у вас было бы два внука или, скажем, один внук и негритенок, с которым он играет — а это не так, — и если б это случилось с ними — а это не так, — то в другой раз кто-нибудь мог серьезно пострадать. Но что это я? Испытываю ваше терпение, заставляя вас сидеть на таком неудобном стуле, и трачу время, читая вам проповедь, которую надлежало бы прочесть лишь той леди, что имеет внуков или одного внука, который приятельствует с негритенком.
Теперь и он собрался уходить; мы могли понять это даже под юбкой; на этот раз заговорила сама Бабушка:
— Я немногое могу предложить вам в качестве угощения, сэр. Но если стакан холодного молока с дороги…
Только он долго не отвечал ничего; просто, рассказывала Лувиния, в холодном, веселом, полном смеха молчании смотрел на Бабушку своими жесткими, веселыми глазами, и все.
— Нет, нет, — сказал он. — Благодарю вас. Вы излишне утруждаете себя. Это выходит за пределы простой вежливости, превращаясь в браваду.