— Я ж говорил, — сказал он.
— Чтоб тебе когда-нибудь что-нибудь взбрело в голову и ты не выложил этого кому-то в первые же десять минут, я такого не помню, — сказала Бабушка. — Ну, о чем ты теперь толкуешь?
— А мне чего, — сказал Джоби. — Пойдем, Луш. Да захвати с собой мальчишку.
Они проследовали мимо Бабушки, потом пошли дальше. Бабушка на них и не посмотрела, словно они ушли не только с глаз долой, но и из сердца вон. Джоби, очевидно, именно так и думал; у них с Бабушкой всегда так: как у человека с кобылой-чистокровкой, которая сносит от него ровно столько, сколько хочет, и ни капли больше, и человек знает, что кобыла снесет ровно столько, и знает, когда перебрал через край и что из этого должно выйти. И потом так и выходит: кобыла лягнет его, несильно, но вполне достаточно, и человек знал, что это должно случиться, и поэтому рад — выходит, это уже позади, или он думает, что позади, и садится или ложится на землю, поругивая кобылу, потому как думает, что все позади, все кончилось, а тут кобыла повернется да и укусит. Так вот и у Джоби с Бабушкой, и Бабушка всегда его побивает — не сильно, а в самую меру, как сейчас, он с Лушем только собирался войти в дверь, и Бабушка по-прежнему даже и не глядела в их сторону, когда Джоби сказал:
— И говорил же им. По моему умению, даже вам с этим не поспорить.
Тогда Бабушка, которая по-прежнему смотрела куда-то за поджидавшую нас повозку, словно мы вовсе никуда и не собирались ехать и никакого Джоби даже не существовало, произнесла не пошевельнувшись и двигая лишь одними губами:
— А кровать поставьте снова к стене.
На этот раз Джоби не ответил. Просто стоял совершенно неподвижно, даже на Бабушку не глядел, и так и стоял, пока Луш не сказал ему спокойно:
— Пошли, дед. Давай.
Они ушли. Мы с Бабушкой стояли в конце галереи и слышали, как они выволокли сундук, потом подвинули кровать на место, где она стояла прежде; слышали, как они спускали сундук по лестнице, его медленные, неуклюжие, будто это гроб, глухие удары. Потом они вышли на галерею.
— Поди помоги им, — сказала Бабушка, даже не оглянувшись. — Помни, Джоби стареет.
Мы погрузили сундук на повозку вместе с мушкетом, корзинкой с провизией и нашим постельным бельем, взобрались сами: Бабушка уселась на козлах рядом с Джоби, капор точь-в-точь на самой макушке, и раскрыла зонтик, хотя роса еще и не начинала падать. Тронулись. К этому времени Луш исчез, но Лувиния все еще стояла в конце галереи в старой Отцовой шляпе поверх головной повязки. Потом я бросил оглядываться, хотя и чувствовал, что сидевший рядом со мной на сундуке Ринго оборачивается каждые несколько ярдов, даже когда миновали ворота и поехали по дороге к городу. Потом доехали до того поворота, где прошлым летом видели сержанта-янки на резвом коне.
— Теперь не видать, — сказал Ринго. — До свиданья, Сарторис, здорово, Мемфис!
Солнце только-только вставало, когда показался Джефферсон; мы проехали мимо расположившегося биваком на выгоне, близ дороги, эскадрона; кавалеристы завтракали. Теперь форма у них была не серая, почти что цвета мертвых листьев, у некоторых и вовсе не было формы; один помахал нам кастрюлькой с длинной ручкой — так на нем были синие штаны янки с желтыми кавалерийскими лампасами, какие носил дома прошлым летом Отец.
— Эй, Миссисипи, — крикнул он. — Урра-с, за Арканзас!
Мы оставили Бабушку у миссис Компсон — пусть попрощается и попросит наезжать иногда к нам присматривать за цветами. Потом мы с Ринго поехали в лавку и как раз выходили оттуда с мешком соли, когда на площади показался и, прихрамывая, заковылял через нее, вопя и размахивая палкой, Дядя Бак Маккаслин, а за ним — капитан того эскадрона, что завтракал на лугу, когда мы проезжали. Их было двое, Маккаслинов, хочу я сказать: Амодеус и Теофилус, близнецы, только кроме них самих, все называли их Бак и Бадди. Были они холостяками и имели большую плантацию в пойме, милях в пятнадцати от города. На ней стоял большой дом в колониальном стиле, который построил их отец и который, когда они получили его в наследство, все еще оставался, как говорили, одним из прекраснейших в стране. Но теперь уже того не скажешь, потому что Дяди Бак и Бадди не жили в нем. С тех пор как умер их отец, они в нем не жили. А жили, да еще с дюжиной собак, в бревенчатом доме из двух комнат, а в господском держали ниггеров. Теперь в нем не сохранилось ни одного окна, и ребенок мог шпилькой открыть любой замок, но каждую ночь, когда ниггеры возвращались с полей, Дядя Бак или Дядя Бадди загоняли их в дом и запирали дверь на ключ величиной с кавалерийский пистолет; наверно, они долго еще продолжали щелкать запором парадной двери после того, как задами сбегал последний ниггер. Поговаривали, Дяди Бак и Бад знают про то, и ниггеры знают, что они знают, только у них была вроде как игра с определенными правилами: ни один из них, ни Дядя Бак, ни Дядя Бад, не имел права подглядывать из-за угла по другую сторону дома, пока второй запирал дверь, ни один из ниггеров — убегать так, чтобы могли увидеть по какой-то непредвиденной случайности, или же убегать в какое-то иное время; говорили даже, что те, которые не смогли убежать, пока запиралась дверь, добровольно считали, что находятся взаперти до следующего вечера. Потом вешали ключ на гвоздь у двери и отправлялись к себе, в маленький домик, где было полно собак, ужинали и играли один на один в покер; и еще говорили, что ни один человек во всем штате или вверх и вниз по Реке не осмелился бы играть с ними, даже хотя они и не жульничали, зато уж как они играли между собой, ставя друг против друга за единый ход ниггеров и фургоны хлопка, так сам господь бог мог выдержать против одного из них, а против двоих даже он спустил бы последнюю рубашку.