Но это еще не все, что относится к Дяде Баку и Дяде Баду. Отец говорил, что они опередили свое время; не только исповедовали такие идеи насчет социальных отношений, название для которых подберут, может, лет через пятьдесят после того, как оба они умрут, говорил он, но и осуществляли их на практике. Идеи эти касались земли. Земля, считали они, не принадлежит людям, это люди принадлежат земле, и земля позволяет им жить на ней и ее плодами позволяет пользоваться лишь до той поры, пока они правильно ведут себя, а если поведут себя неправильно, она стряхнет их с себя, как собака стряхивает блох. У них была своя бухгалтерия, еще более запутанная, чем карточные расчеты друг с другом, в соответствии с которой все ниггеры должны были стать свободными, не получив, а заработав свободу, — заплатив за нее Дядям Баку и Бадди не деньгами, а работой на плантации. Но, кроме ниггеров, были еще и другие люди — вот почему Дядя Бак и ковылял, хромая, по площади, вопя и грозя мне палкой, или, по крайней мере, вот почему именно Дядя Бак ковылял, хромая, вопя и грозя палкой. Однажды Отец рассказал, как все вдруг поняли, что, если когда-нибудь округ посредством ли голосования, посредством ли оружия расколется на враждующие кланы, ни одно семейство не сможет тягаться с Маккаслинами, так как любое другое семейство сможет пополнять свои ряды лишь за счет кузенов да всякой родни, тогда как у Дядей Бака и Бадди будет целая армия. Это фермеры, сами обрабатывающие свои поля, люди, которых ниггеры называли «белая шваль», — люди, у которых не было рабов и многие из которых жили хуже рабов с больших плантаций. Это была подоплека идей Дядей Бака и Бадди насчет земли и человека, идей, для которых, как говорил Отец, еще нет названия, но с помощью которых, никому в точности неизвестно, что, посулив взамен, Дядя Бак и Дядя Бад убедили этих белых объединить свои крошечные наделы скудной земли в горах с ниггерами и плантацией Маккаслинов, так что теперь их женщины и их дети ходили в башмаках, которых раньше у многих не водилось, а многие ходили в школу. Во всяком случае, они (эти белые, эта «шваль») смотрели на Дядей Бака и Бадди как на божество, так что, когда Отец стал набирать свой первый полк, чтобы отправиться с ним в Виргинию, и Дяди Бак и Бад явились в город записываться, и услыхали, что слишком стары (им перевалило за семьдесят), в какой-то миг казалось, что Отцову полку придется дать свой первый бой прямо у нас на выгоне. Сначала Дядя Бак и Дядя Бад заявили, что наперекор Отцу наберут отряд из собственных людей. Потом поняли, что Отца это не остановит, и тогда Дяди Бак и Бад и впрямь зажали Отца в тиски. Они заявили, что ежели он не возьмет обоих в полк, то рядовые из «белой швали», многие из которых находятся под их контролем, запросто проголосуют так, что не только вынудят Отца провести полковое собрание до того, как полк сдвинется с нашего выгона, но и понизят его в чине, разжаловав из полковников в майоры, а то и вовсе в ротные. Отцу было все равно, как его называли, что полковником, что капралом — все одно, лишь бы было позволено давать указания, что делать; вероятно, он не пошел бы против, если бы сам господь бог разжаловал его в рядовые; дело было в самой идее, что в людях, которыми он руководит, дремлет сила, не говоря уже о желании, способная противостоять ему. Пошли поэтому на компромисс; в конце концов договорились, что одному из Маккаслинов разрешат отправиться с полком. На этом Отец и Дяди Бак и Бад ударили по рукам и условия соблюли; когда на будущее лето после второй битвы под Манассасом Отца и в самом деле понизили в чине, голоса от Маккаслинов остались ему верны; вместе с Отцом они оставили тот полк и возвратились в Миссисипи, где образовали его нерегулярный кавалерийский отряд. Идти, стало быть, с полком должен был один из них — кто, решали они сами, и решили тем единственным способом, каким победитель мог знать, что заслужил это право, а проигравший — что побежден сильнейшим; Дядя Бад посмотрел на Дядю Бака и сказал: