— Несчастные, — сказала Бабушка. — Как жаль, что нам нечем поделиться с ними.
На закате мы свернули с дороги и устроили привал; Ринго все оглядывался.
— Что там оно такое ни было, мы его обогнали и от него ушли, — сказал Ринго. — Никакой пыли не видать.
На этот раз мы спали в фургоне, все трое. Не знаю, сколько тогда было времени, только я внезапно проснулся. Бабушка уже сидела в повозке. Мне была видна ее голова на фоне веток и звезд. И вот все мы трое сидим в фургоне — прислушиваемся. По дороге приближались они. На слух похоже — человек пятьдесят. До нас доносились звуки их торопливых ног и словно задыхающийся шепот. Это не было пение в полном смысле слова, для этого ему недоставало громкости. Просто какой-то звук, дыхание, что-то вроде приглушенного шелестящего песнопения, и ноги, быстро шуршащие в глубокой пыли. Я и женщин слышал тоже; а потом вдруг я почувствовал запах.
— Ниггеры, — прошептал я. — Ш-ш-ш-ш, — прошептал я.
Нам их не было видно, и они нас не видели, может, они даже и не смотрели, просто шагали во тьме с торопливым задыхающимся гулом, шли себе дальше. А потом встало солнце, и мы тоже поехали дальше по той большой, широкой, пустой дороге, мимо сожженных домов, хлопкоочистительных машин и заборов. Раньше мы словно ехали по земле, где никто никогда не жил, теперь — словно по земле, где все умерли в один и тот же миг. В ту ночь мы трижды просыпались, сидя в повозке во тьме, слушали, как по дороге шли ниггеры. В последний раз это случилось под утро, мы уже покормили лошадей. На этот раз двигалась огромная толпа, и по звуку было похоже, что они бегут, словно им приходилось бежать, чтоб успеть до света. Потом они удалились. Мы с Ринго снова взялись за упряжь, когда Бабушка сказала:
— Погодите. Тихо.
Она была совсем одна, и мы слышали ее тяжелое дыхание и плач, а потом мы услышали другой звук. Бабушка стала спускаться с повозки.
— Упала, — сказала она. — Вы оба запрягайте лошадь и выезжайте.
Когда мы повернули на дорогу, женщина, похоже, сидела на корточках у обочины, прижав что-то к груди, оказалось — младенца, нескольких месяцев от роду, и держала она его так, будто думала, что стоявшая рядом Бабушка хочет его отобрать.
— Хвораю я, вот и отстала, — сказала она. — Все ушли и бросили меня.
— Муж твой с ними? — спросила Бабушка.
— Да, мэм, — сказала женщина. — Все там.
— Ты чья? — спросила Бабушка. На это женщина не ответила. Сидела на корточках в пыли, скрючившись над младенцем, и все. — Если я дам тебе поесть, ты повернешь назад и пойдешь домой? — сказала Бабушка. Та по-прежнему не отвечала. — Ты же видишь, что не можешь поспеть за ними, а они не собираются тебя ждать, — сказала Бабушка. — Хочешь помереть здесь на дороге, чтоб тебя сарычи склевали?
Но та даже не посмотрела на Бабушку; просто сидела на корточках, и все.
— На Иордан мы идем, — сказала она. — Иисус доведет меня дотуда.
— Полезай в фургон, — сказала Бабушка. Та влезла; села на корточки, точь-в-точь как на дороге, держа младенца и ни на что не глядя — просто скрючилась, подобрав под себя ноги, и в лад с подпрыгивавшей и раскачивавшейся из стороны в сторону повозкой перекатывалась с одной ягодицы на другую. Взошло солнце; спустившись по пологому склону холма, мы поехали через иссохшую пойму.
— Здесь я сойду, — сказала она.
Бабушка остановила повозку, и та сошла. Тут не было ничего, кроме густых зарослей кипариса и камедного дерева с густой порослью кустарника, все еще хранившей тень.
— Ступай домой, девочка, — сказала Бабушка. Та стояла, и все. — Дай сюда корзинку.
Я подал корзинку, она открыла ее и протянула женщине кусок хлеба с мясом. Мы поехали дальше; начался подъем. Когда я оглянулся, она все стояла на том месте, сжимая ребенка и хлеб с мясом, который ей дала Бабушка. На нас она не смотрела.
— Что, другие тоже в пойме? — спросила Бабушка Ринго.
— Да, мэм, — сказал Ринго. — Нагнала-таки их. Только, по моему умению, ночью, должно, обратно потеряет.
Мы поехали дальше; поднялись на холм, перевалили через гребень. Когда я на этот раз оглянулся, дорога была пуста. Стояло утро шестого дня.
2
Под вечер того же дня мы опять поехали под гору; в окруженье длинных вечерних теней и нами же поднятой пыли повернули — и на бугре я увидел кладбище и мраморную колонну на могиле дяди Деннисона; в кедраче ворковал голубь. Ринго снова спал в повозке, натянув на лицо шляпу, но, стоило мне заговорить, тут же проснулся, хотя говорил я негромко и не с ним.