— Вот и Хокхерст, — сказал я.
— Хокхерст? — переспросил он и сел. — А где та твоя железная дорога? — Это уже на коленях и взглядом выискивая что-то, что ему нужно найти, чтобы сравняться со мной, а что это такое — нужно догадаться, когда он это увидит, по одним лишь рассказам. — Где она? Где?
— Тебе придется обождать, — сказал я.
— Да я вроде как всю жизнь ее дожидался, — сказал он. — По моему умению, дальше ты скажешь, что янки и ее куда-то угнали.
Солнце садилось. Потому что вдруг я увидел, как оно ударило прямо в глаза в том месте, где должен был стоять дом, только никакого дома там не было. И я не удивился; это я помню; мне только стало жаль Ринго, потому что (тогда мне только что стукнуло четырнадцать), раз уж дом исчез, значит, и железную дорогу они должны были забрать, ведь всякий скорее на железную дорогу позарится, чем на дом. Мы не остановились; просто посмотрели мирно на тот же холмик пепла, на те же четыре почерневших и голых трубы, торчавших на солнце, как у нас. Когда мы подъехали к воротам, по дорожке навстречу бежал кузен Денни. Ему было десять; он подбежал к повозке с совершенно круглыми глазами и уже открытым, готовым завопить ртом.
— Денни, — сказала Бабушка, — ты знаешь, кто мы?
— Да, мэм, — сказал кузен Денни. И, глядя на меня, завопил: — Пойдем поглядим!
— Где твоя мать? — спросила Бабушка.
— В хижине Джингуса, — ответил кузен Денни, даже не взглянув на Бабушку. — Они сожгли дом! — вопил он. — Пойдем, поглядишь, что они сделали с железной дорогой.
Мы пустились бегом, все трое. Бабушка что-то крикнула, я обернулся, положил в фургон зонтик и крикнул ей в ответ: «Да, мэм!» — и побежал дальше, нагнал на дороге кузена Денни и Ринго, и мы взбежали на холм, и тогда открылась она. Когда мы с Бабушкой были здесь прежде, кузен Денни показывал мне железную дорогу, только он был еще такой маленький, что Джингусу пришлось его нести. Это была самая прямая штука, какую мне только доводилось видеть, бежавшая прямо и спокойно по длинному, пустынному коридору, прорубленному средь деревьев, полная солнца, как вода в реке, только прямее любой реки, шпалы подогнаны ровно, гладенько и аккуратно, и свет, словно на двух паутинках, играет на рельсах, убегающих прямо вдаль, так далеко, что даже и не видно. И с этими двумя ее ниточками, — которые, кажется, не выдержали бы, если бы по ним хоть что-то проехало, бежавшими прямо, и быстро, и легко, словно набирая скорость, чтобы совсем оторваться от земли, — вид у нее был чистый и аккуратный, как во дворе за хижиной Лувинии, когда она подметет там утром в субботу.
Джингус знал, когда приходит поезд: он держал меня за руку, на другой его руке сидел кузен Денни, мы стояли между рельсами, и он показывал нам, откуда придет поезд, а потом показал в одном месте колышек, что он вбил в землю, — когда на него ляжет тень от засохшей сосны, будет слышно свисток. И мы вернулись на то место, и стали наблюдать за тенью, и потом услышали его; он засвистел, свист стал быстро становиться все громче и громче, и Джингус пошел к полотну, снял шляпу и держал в вытянутой руке, повернувшись к нам лицом, и его рот кричал: «Теперь глядите! Глядите!» — даже когда из-за поезда мы не могли расслышать его. С грохотом налетел он и — мимо; прорубленная средь деревьев река заполнилась дымом, шумом, искрами, ходуном ходящей медью, а потом опять опустела, и по пустынному полотну, подпрыгивая, точно живая, скакала вслед за ним только старая шляпа Джингуса.
То, что я увидел на этот раз, походило на груды черной соломы, сваленной через каждые несколько ярдов, мы вбежали в прорубленный коридор и увидели, где они повыворотили шпалы, собрали в кучи и подожгли. Но кузен Денни все кричал и кричал:
— Пойдем поглядим, что они с рельсами сделали!
Те валялись там, среди деревьев, будто взяли каждую рельсу четверо-пятеро мужчин и накрутили на дерево, словно зеленый стебель кукурузы на дышло, и теперь Ринго тоже вопил.
— А это чего? — кричал он. — Это чего?
— То, на чем он ездит! — кричал кузен Денни.
— Ты хочешь сказать, ему, что ли, нужно взойти сюда и вертеться по деревьям, как белка? — закричал Ринго. Потом мы все трое сразу услышали лошадь, мы едва успели оглянуться, как на дорогу из-за деревьев выскочил Боболинк, перемахнул через полотно и вновь птицей скрылся среди деревьев, на нем верхом в мужской посадке кузина Друсилла, сидевшая легко и прямо, как ивовый прутик на ветру. Говорили, что она лучшая наездница во всей округе.