— Берегитесь, тетя Роза! Ой, берегитесь!
Все мы словно бы одновременно услышали его — мы, кто в фургоне и верхом, и те, что вокруг, покрытые запекшейся пылью и потом. Они испустили какой-то протяжный, воющий звук, и я почувствовал, как повозка вся целиком оторвалась от земли и стремительно понеслась вперед. Увидел, как в какой-то миг наши лошади, старые и до того заморенные, что у них ребра можно пересчитать, встали на задние ноги, а в следующий — в постромках повернули вбок, и как Друсилла, чуть-чуть наклонясь, напряженная, словно взведенный курок пистолета, сдерживает Боболинка, увидел под конями мужчин, женщин и детей, и мы почувствовали, как повозка проезжает по ним, и слышали их крики. И не могли остановиться, будто земля поднялась под нами и все мы сползаем вниз по склону к реке.
Все понеслось стремглав, вдруг, как случалось всякий раз, когда от кого-нибудь по фамилии Сарторис или Миллард на таком расстоянии, с которого видишь, слышишь или обоняешь, оказывался янки, будто янки — не люди, не убеждения и не манеры даже, а какая-то глубокая лощина, пропасть, в которую, стоило Бабушке, Ринго или мне оказаться поблизости, нас всякий раз затягивало со всеми потрохами. За деревьями, высоко в небе стояло спокойное, ярко-розовое зарево, освещавшее реку, и теперь мы смогли отчетливо разглядеть и поток ниггеров, путь которому на мост преграждал кавалерийский отряд, и реку, похожую на розовое стекло, под изящной аркой моста, по которому как раз проходил хвост колонны янки. Силуэты их крошечных фигурок, бежавших поверху над безмятежной водой; помню между штыков вперемежку головы лошадей и мулов и задранные кверху дула пушек, медленно проносившиеся по воздуху, спокойному и розовому, словно передергиваемые вдоль бельевой веревки прищепки из тростника, и повсюду: на берегу, и вверх, и вниз по реке — пение, над которым высоко и тонко взмывали женские голоса: «Слава! Слава! Аллилуйя!»
Теперь уже началась свалка; лошади вставали на дыбы, напирали на них; солдаты били их ножнами, не подпуская к мосту, где начали переправляться последние отряды пехоты; внезапно рядом с повозкой очутился офицер, державший за рукоятку свою саблю в ножнах, словно палку, он уцепился за повозку и что-то нам кричал. Не знаю, откуда он взялся, как он вообще пробрался к нам, но оно было рядом, его белое, маленькое, с непокрытой головой и открытым ртом, небритое личико, по которому стекала струйка крови.
— Назад! — истошно орал он. — Назад! Мы сейчас взорвем мост! — орал он прямо Бабушке в лицо, в то время как она, в сбившейся набок шляпе миссис Компсон, не более чем в ярде от личика янки, в ответ кричала:
— Мне нужно мое серебро! Я теща Джона Сарториса! Пошлите ко мне полковника Дика!
Потом, в самый разгар всех этих воплей и сыпавшихся на головы ниггеров ударов сабельных ножен, офицер-янки со своим маленьким, окровавленным, пронзительным личиком исчез. Не знаю, куда он делся, равно как не знаю, откуда он взялся: просто пропал, по-прежнему продолжая держаться за повозку и молотить вокруг саблей, а потом там уже очутилась Друсилла на Боболинке; она держала за недоуздок нашу левую лошадь, стараясь повернуть повозку боком. Я попытался спрыгнуть, чтобы помочь ей.
— Оставайся в фургоне, — сказала она. Не крикнула, просто сказала: — Возьми вожжи и разверни лошадей.
Развернув повозку боком, мы остановились. Потом мне на миг почудилось, что мы едем задом, пока не увидел я, что это ниггеры движутся. Потом я увидел, что кавалерийский заслон прорван; увидел, как вся толпа целиком — и лошади, и солдаты, и сабли, и ниггеры — хлынула к мосту, будто прорвало плотину, и катилась чистых десять секунд после прохода последних пехотинцев. А потом мост исчез. Я смотрел прямо на него и видел свободное пространство между пехотой и волной ниггеров и кавалеристов, которые соединяла в воздухе над водой тонкая, пустая нить моста; потом — яркая вспышка, и я почувствовал, как у меня засосало внутри и порыв ветра ударил в затылок. Я совсем ничего не слышал. Просто сидел в повозке с чудным звоном в ушах и чудным вкусом во рту, наблюдая, как плывут в воздухе, над водой игрушечные человечки, лошадки и обломки досок. Только я совсем ничего не слышал, даже не слышал кузину Друсиллу. Теперь она прямо у самой повозки находилась, наклонилась к нам с резко и широко раскрытым ртом, а из него — абсолютно никакого звука.
— Что? — говорю я.
— Оставайтесь в фургоне.
— Мне тебя не слышно! — говорю я. Так я сказал, так я подумал; даже и тогда до меня еще не дошло, что повозка опять двинулась. Но потом дошло; казалось, будто от нас и до самой реки перевернулась и вздыбилась земля, стремительно помчавшая нас вниз, к воде; мы сидим в повозке и стремительно мчим туда, к воде, влекомые другой рекой — рекой лиц, не способных ни видеть, ни внимать. Кузина Друсилла опять держала под уздцы нашу левую лошадь, я тянул вожжи, а Бабушка, стоя в повозке, лупила по лицам зонтиком миссис Компсон, и тут эта дохлая уздечка лопнула и осталась в руке кузины Друсиллы.