— С дороги! — вскричал я. — Повозка выплывет.
— Да, — сказала она, — выплывет. Только сидите там, и все. Смотри за тетей Розой и за Ринго.
— Ладно, — сказал я.
Потом она исчезла. Нас пронесло мимо нее; она сидела, наклонясь к голове Боболинка, беседуя с ним и трепля его по щеке, крепко натянув поводья, и исчезла. Может, потом берег и в самом деле обвалился. Не знаю. Я не понял даже, что мы уже очутились в реке. Просто словно из-под повозки и из-под всех тех лиц ушла земля, и все медленно устремились вниз, лица с незрячими глазами и открытыми ртами обращены вверх, руки воздеты к небесам. Высоко в воздухе за рекой я заметил утес с огромным костром, быстро уходивший вбок; потом повозку развернуло, и потом из-под орущих лиц всплыла, блестя, мертвая лошадь и снова медленно погрузилась в воду точь-в-точь как нырнувшая за кормом рыба, поперек ее крупа, лишь на одном стремени висел человек в черном мундире, и тут я сообразил, что мундир синий, только мокрый. В это время они уже кричали, и я чувствовал, как дно повозки кренится и скользит, когда они хватаются за нее. Бабушка теперь стояла на коленях рядом со мной и била по орущим лицам зонтиком миссис Компсон. А сзади нас они все спускались и спускались по откосу в реку — и пели.
3
Патруль янки помог нам с Ринго обрезать упряжь, чтоб освободиться от утонувших лошадей и вытащить повозку на берег. Мы до тех пор брызгали водой Бабушке в лицо, пока она не пришла в себя; янки скрепили веревками упряжь и впрягли двух своих лошадей. Дорога поверху тянулась над самым обрывом, и виднелись костры вдоль всего берега. За рекой все еще пели, но теперь стало спокойнее. На этой стороне, вдоль крутого обрыва по-прежнему, однако, разъезжали конные патрули, а внизу, у воды, где горели костры, размещались подразделения пехоты. Потом мы поехали среди тянувшихся рядами палаток; Бабушка лежала насупротив, и тут я увидел ее лицо: белое и неподвижное, с закрытыми глазами. Она выглядела старой и усталой; до этого я и не представлял, до чего она старая и маленькая. Потом мы поехали мимо огромных костров, вокруг сидели на корточках ниггеры, между ними ходили солдаты и раздавали еду; потом мы выехали на широкий плац и остановились перед палаткой, у входа стоял часовой, внутри горел свет. Солдаты глядели на Бабушку.
— Ее надо бы в госпиталь, — сказал один из них. Бабушка открыла глаза; она попыталась привстать.
— Нет, — сказала она. — Проводите меня прямо к полковнику Дику. Тогда со мной все будет в порядке.
Они отнесли ее в палатку и усадили в кресло. Она не шевельнулась; вошел полковник Дик; она сидела, закрыв глаза, прядка мокрых волос прилипла к лицу. Я никогда не видел его прежде — только голос слышал, когда мы с Ринго сидели у Бабушки под юбкой, скорчившись и затаив дыхание, но сразу узнал его, с веселой бородкой и жесткими, веселыми его глазами, когда он наклонился над Бабушкой, приговаривая:
— Будь проклята эта война! Будь она проклята! Проклята!
— У нас забрали серебро, и черномазых, и мулов, — сказала Бабушка. — Я приехала за ними.
— И вы их получите, — сказал он, — если они хоть где-нибудь в нашем корпусе. Я сам пойду к генералу. — Теперь он смотрел на нас с Ринго. — Ха! — сказал он. — Полагаю, мы тоже прежде встречались.
Тут он снова удалился. В палатке, где вокруг фонаря кружили три мотылька и шум лагеря казался шумом далекого ветра, было тихо и жарко. Ринго уже спал, сидя на земле и положив голову на колени, я был немногим лучше, потому что вдруг полковник Дик вновь очутился здесь. У стола сидел ординарец и писал, а Бабушка опять сидела с закрытыми глазами на белом лице.
— Может, ты бы мог их описать, — сказал мне полковник Дик.
— Я сама вам их опишу, — проговорила Бабушка. Глаз она не открыла. — Сундук с серебром перевязан конопляной веревкой. Веревка новая. Двое черномазых: Луш, Филадельфия. Мулы — Тинни, Старая Сотня.
Полковник Дик обернулся и наблюдал за пишущим ординарцем.
— Готово? — спросил он.
Ординарец посмотрел на то, что написал.
— Генерал, думаю, с радостью отвалит им вдвое серебра и мулов за то, что они заберут столько ниггеров, — сказал он.