Так мы и на этот раз сделали; только на этот раз оно и случилось. Мы даже и своей упряжки не могли разглядеть, когда услышали, что нас нагоняют, услышали галоп копыт. Налетели стремительно и яростно; Бабушка вскочила, прямая и быстрая, сжимая зонтик миссис Компсон.
— Черт бы побрал этого Ринго! — сказала она. — Я все время сомневалась нынче.
И потом нас окружили со всех сторон, словно сама тьма спустилась на нас вместе с лошадьми и разъяренными людьми, которые орали: «Стой! Стой! Если попытаются бежать, стреляй в упряжку!», мы с Бабушкой сидим в повозке, и люди дергают упряжку и тянут ее назад, а упряжка тянет вперед и натягивает постромки, и кто-то из них вопит: «Где мулы? Мулы исчезли!», и офицер ругается и орет: «Конечно, исчезли!», и клянет Бабушку, и тьму, и солдат, и мулов. Потом кто-то выбил огонь, и, поскольку один из солдат зажигал лучину за лучиной, мы увидели, как офицер осадил лошадь рядом с повозкой.
— Где мулы? — заорал он.
— Какие мулы? — сказала Бабушка.
— Нечего мне врать! — орал офицер. — Мулы, которых вы по этому фальшивому приказу увели из лагеря! На сей раз вы попались! Мы знали, что вы еще объявитесь. Еще месяц назад отдан приказ по округу: остерегаться вас. Копия приказа лежала в кармане у этого окаянного Ньюбери в то время, как он болтал с вами. — Он ругнул полковника Ньюбери. — Надо бы вас отпустить, а его под трибунал отдать! Ну-с, где этот ниггер с мулами, миссис Плюрелла Харрис?
— Не знаю, о чем вы толкуете? — сказала Бабушка. — У меня нет никаких мулов, кроме тех, на которых я еду. И зовут меня Роза Миллард. Я еду домой, это за Джефферсоном.
Офицер расхохотался; он сидел на лошади и хохотал.
— Вот как, значит, вас на самом деле зовут, а? Так, так, так. Значит, наконец вы начали говорить правду. Ну а теперь говорите, где эти мулы, и где спрятаны те, что вы у нас раньше увели.
Но тут завопил Ринго. Они с Эбом и с мулами свернули в лес по правую сторону, но теперь он завопил слева от дороги.
— Эй, на дороге! — вопил он. — Один отбился! Гони его там с дороги!
Этого оказалось достаточно. Солдат побросал лучины, офицер развернул лошадь, одновременно пришпорил ее и крикнул:
— Двоим остаться здесь!
Может, каждый из них думал, что в виду тот имеет других двоих, потому что по кустарнику прошел треск, словно сквозь лес пронесся циклон, и мы с Бабушкой остались сидеть в фургоне, как сидели до того, как услышали копыта.
— Пошли, — сказала Бабушка. Она уже спускалась из повозки.
— Мы что, бросаем повозку с упряжкой? — спросил я.
— Да, — сказала Бабушка. — Нынче я все время сомневалась.
В лесу я совсем ничего не мог разглядеть; мы продвигались ощупью, я помогал Бабушке, рука у нее была чуть ли не тоньше карандаша, но дрожи — никакой.
— Ну, уже достаточно далеко, — сказала она.
Я отыскал поваленное дерево, мы сели. Нам было слышно, как за дорогой метались в кустах, орали и ругались люди. Теперь это доносилось издалека.
— И упряжку тоже! — сказала Бабушка.
— Зато у нас девятнадцать новых, — сказал я. — Получается двести сорок восемь. — Наверно, мы долго-долго сидели там впотьмах. Спустя какое-то время они вернулись обратно. Нам было слышно, как ругался офицер и как лошади с треском и глухим топотом продирались на дорогу. А потом он обнаружил, что повозка пуста, и само собой принялся ругать нас с Бабушкой и тех двоих, которым велел остаться. Он все ругался, пока заворачивали повозку. Потом они уехали. Скоро нам их уже не было слышно. Бабушка встала, и мы ощупью выбрались на дорогу и тоже двинулись к себе домой. Немного погодя я уговорил ее остановиться и отдохнуть, и, сидя у обочины дороги, мы услышали, что едет бричка. Мы встали, Ринго заметил нас и остановил бричку.