— Ну, громко я вопил? — спросил он.
— Да, — ответила Бабушка. Потом она сказала: — Ну как?
— В порядке, — сказал Ринго. — Я сказал, чтобы Эб Сноупс спрятался с ними в Хикахаловой низине до завтрашнего вечера. Кроме как вот этих двух.
— Мистер Сноупс, — поправила Бабушка.
— Ладно, — сказал Ринго. — Залазьте, и поехали домой.
Но Бабушка не шелохнулась, я догадался почему еще до того, как она спросила:
— Где ты взял эту бричку?
— Одолжил, — сказал Ринго. — Под руку никакой янки не подвернулся, так пришлось обойтиться без никакой бумаги.
Мы уселись. Бричка поехала. Мне казалось, будто прошла уже целая ночь, однако и полночь еще не наступила — это я мог сказать по звездам — чуть за полночь успеем домой вернуться. Поехали дальше.
— По моему умению, вы взяли да и сказали этим, кто мы такие, — сказал Ринго.
— Да, — сказала Бабушка.
— Что ж, по моему умению, на том и конец, — сказал Ринго. — По крайности, покуда дело вертелось, через нас прошло две сотни сорок восемь голов.
— Двести сорок шесть, — сказала Бабушка. — Мы лишились упряжки.
2
Домой мы вернулись за полночь; наступило воскресенье, и, когда мы добрались утром до церкви, там уже дожидалась невиданно большая толпа, хотя Эб Сноупс должен был вернуться с новыми мулами не раньше чем завтра. Поэтому я догадался: как-то стало известно про эту ночь, и все поняли, как и Ринго, что надо закрывать дело да подбивать итоги, настал конец. А пришли мы позже оттого, что Бабушка подняла Ринго на рассвете, чтоб вернул бричку туда, где взял. Ну, когда мы добрались, все уже вошли в церковь, там дожидались. У дверей нас встретил Брат Фортинбрайд, и все обернулись со своих скамей и смотрели на Бабушку — старики, женщины и дети и с дюжину ниггеров, у которых теперь совсем не осталось никого из белых, — глядели на нее, пока мы шли по проходу к своей скамье, точь-в-точь как глядели на Отца его гончие, когда он появлялся на псарне; Ринго нес книгу; он отправился наверх, на галерею; я оглянулся и увидел, как он сидит, уставив локти на книгу, которая лежит на балюстраде.
Мы уселись на свою скамью, как сидели здесь до войны, только без Отца — Бабушка, прямая и неподвижная в своем воскресном ситцевом платье, шали и в шляпе, которую миссис Компсон одолжила ей год назад; спокойная и прямая, в руках, которые, как всегда, покоятся на коленях, молитвенник, хотя уже года три в церкви не было епископальной службы; Брат Фортинбрайд принадлежал к методистам, а прихожане — не знаю к кому. Прошлым летом, когда мы вернулись из Алабамы с первой партией мулов, Бабушка послала за ними; отправила им весточку в горы, где они жили в хижинах с земляным полом, на своих убогих фермах, без рабов. Понадобилось проделать это трижды, не то четырежды, чтобы они пришли, но наконец все они пришли: мужчины, женщины и дети и с дюжину ниггеров, которые случаем получили свободу и не знали, что с ней делать. По моему разумению, церковь с галереей для рабов некоторые из них видели впервые; там, наверху, окутанные тенями, сидели Ринго и еще дюжина, а места хватило бы для двухсот; и мне вспомнилось, как раньше на скамье с нами сидел Отец, и рощица у церкви вся была заставлена экипажами с других плантаций, и у алтаря — доктор Уоршем в епитрахили, и на каждого белого в церкви — по десять ниггеров на галерее. И, по моему разумению, когда в то первое воскресенье Бабушка при всем народе опустилась на колени, они впервые увидели, чтобы кто-то в церкви вставал на колени.
Да и Брат Фортинбрайд был никакой не священник. Он был рядовым в Отцовом отряде и получил тяжелое ранение в первом же бою, который вел отряд; думали, что он умер, но он сказал, что ему явился Христос и велел встать и жить, и Отец отправил его домой умирать, только он взял и не умер. А ведь у него, слышно, совсем не осталось желудка, и все думали, что пища, которую нам пришлось есть в 1862 и 63 годах, его доконает, даже если б готовила для него женщина, а онто собирал по оврагам траву и сам готовил. Но не доконала, может, это на самом деле и был тогда Иисус, как он говорил. Так вот, когда мы вернулись с первой партией мулов, серебром и съестными припасами и Бабушка сообщила об этом всем, кто нуждался, Брат Фортинбрайд был тут как тут, и с языка у него так и сыпались имена и обстоятельства этих людей, что в горах жили, и, может, он был прав, когда утверждал, что, создавая Бабушку и его, господь имел в виду обоих вместе. Обыкновенно он стоял на месте доктора Уоршема, стоял в давно потерявшем цвет сюртуке, на который сам наложил заплаты, одну из зеленой конской кожи, другую из парусины от какой-то палатки (и все еще можно было разобрать надпись «С.Ш.А.»), и спокойно, недолго говорил про бога, и было видно, что он сам подстриг себе волосы, и на лице у него как бы выпирали кости. Он никогда долго не говорил; да и как было теперь распространяться о конфедератской армии. По моему разумению, бывает время, когда даже священники перестают верить в то, что бог изменит свой план и отдаст победу тому, кому нечем ее ухватить. Сказал только, что победа без господа — это обман и насмешка, а поражение, когда с тобой господь, — не поражение. Потом он замолчал и стоял, все глядя на Бабушку, как и все эти старики, женщины и дети, и одиннадцать, не то двенадцать заблудившихся на свободе ниггеров в одежде из дерюги или мешковины — только теперь не так, как глядели на Отца псы, а как они глядели на пищу в руках Луша, когда тот приходил их кормить, а потом сказал: