— Братья и сестры, сестра Миллард хочет принести публичное покаяние.
Бабушка встала. Она не пошла к алтарю; просто стояла у нашей скамьи, глядя вперед перед собой, в шали, и в шляпе миссис Компсон, и в платье, которое Лувиния стирала и гладила каждую субботу, и с молитвенником в руках. Когда-то на нем золотыми буквами было написано ее имя, но сейчас прочесть его можно было, разве лишь проведя пальцами; говорила она тоже спокойно, так же спокойно, как Брат Фортинбрайд:
— Я согрешила. Я хочу, чтобы вы все помолились за меня.
Она опустилась рядом со скамьей на колени; она казалась даже меньше кузена Денни; теперь всем осталась видна только торчавшая из-за спинки скамьи шляпа миссис Компсон. Не уверен, молилась сама она или нет. Брат Фортинбрайд тоже, во всяком случае вслух, не молился. Нам с Ринго тогда только исполнилось по пятнадцать, но я мог вообразить, что наговорил бы доктор Уоршем — про то, что не все солдаты носят оружие, но тоже несут службу, и что один ребенок, спасенный от голода и холода, с точки зрения неба, лучше тысячи убитых врагов. Брат Фортинбрайд не сказал ничего такого. По моему разумению, думать об этом он думал; когда он хотел, у него слов было хоть отбавляй. Наверно, он сказал себе: «Слова хороши в мирное время, когда всем живется легко и привольно. Но сейчас, по-моему, лучше без них». Он просто стоял там, где раньше стоял доктор Уоршем, а то и епископ с огромным перстнем, чуть не с мишень для стрельбы из пистолета. Потом Бабушка поднялась с колен; я не успел ей помочь; она встала, и по церкви пролетел долгий звук, что-то вроде вздоха, когда, как сказал Ринго, мешковина и дерюга перевели дух, и Бабушка обернулась и поглядела на галерею; но Ринго уже шел вниз.
— Принеси книгу, — сказала она.
Это была простая конторская книга; весила она почти пятнадцать фунтов. Они раскрыли ее на пюпитре, Бабушка и Ринго, стоя бок о бок, и Бабушка вытащила из-за лифа платья жестяную коробку и разложила на книге деньги. Но никто не двинулся с места, пока она не начала вызывать их по именам. Тогда они подходили по одному, а Ринго читал по книге имя, дату и сумму, которую каждый получил раньше. Прежде Бабушка всякий раз велела отвечать, что каждый намерен сделать с теми деньгами, а теперь велела рассказывать, на что он их потратил, и заглядывала в книгу, проверяя, солгали ей прежде или нет. И те, кому она раздавала тех мулов со сведенным клеймом, которых Эб Сноупс побоялся продавать, должны были рассказывать, как поживает мул и сколько работает, и случалось, забирала мула у того мужчины или женщины и, разорвав старую расписку, отдавала мула кому-то другому, заставляя написать новую расписку и назначая день, в какой прийти и получить мула.
Так что Ринго закрыл книгу и собрал новые расписки лишь к концу дня; Бабушка укладывала оставшиеся деньги в коробку, и между ней и Братом Фортинбрайдом произошел такой разговор, что и всякий раз.
— У меня с мулом все идет прекрасно, — сказал он. — Мне не нужны деньги.
— Вздор, — говорила Бабушка. — С этой земли, сколько ни бейся, и птичку не прокормишь. Возьмите деньги.
— Нет, — говорил Брат Фортинбрайд. — У меня все прекрасно.
Мы пошли домой; Ринго нес книгу.
— Вы уже взяли расписку на четырех мулов, каких едва ли в глаза видели, — сказал он. — Как тут быть?
— По моему разумению, мулы будут здесь завтра утром, — сказала Бабушка. И они прибыли; когда мы завтракали, вошел Эб Сноупс; он стал, прислонясь к косяку, и своими чуть покрасневшими от недосыпа глазами смотрел на Бабушку.
— Да, мэм, — сказал он. — Не надо мне никакого богатства. Только бы везенье. Знаете, что вы наделали? — Только никто не спрашивал; но он все равно сказал: — Вчера там целый день такое творилось; по моему разумению, во всем Миссисипи ни одного полка янки не осталось. Вся эта вот война, почитай, повернулась кругом и покатилась обратно на Север. Так-то вот. И полк, какой вы в субботу обчистили, не успел толком позиции занять. Отобрать у янки их последнюю партию мулов вам удалось в самую последнюю минуту, никому на свете такое не дано. Только в одном вот ошиблись: слишком поздно забрали этих последних мулов, — обратно их продать уже некому.