— По моему умению, это и впрямь конец, — сказал Ринго.
И мы услышали его, прежде чем добрались до нового забора. Мы увидели, что они стоят у забора, который мы с Джоби только-только доделали. Бабушка, прямая и спокойная, в шляпе и шали, туго натянутой на плечи, закутав в нее сложенные на груди руки, казалась меньше любого, кого я только могу припомнить, словно за эти четыре года она не постарела и не ослабла, а просто становилась все меньше и меньше, прямее и прямее, и все более и более несгибаемой; а рядом с ней лейтенант, упершись одной рукой в бедро, размахивает перед лицом Бабушки целой пачкой писем, зажатой в другой своей руке.
— Похоже, собрал все-все, какие мы тут писали, — сказал Ринго.
Солдаты, привязав лошадей вдоль забора, все теперь находились в загоне и с помощью Джоби и Эба Сноупса загнали в угол четыре десятка прежних мулов и девятнадцать штук новых. Мулы еще пытались прорваться, а было похоже на другое, на то было похоже, что все они до единого норовят повернуться громадным выжженным пятном, где Бабушка с Ринго сводили клеймо «С.Ш.», и показать его лейтенанту.
— Полагаю, эти вот шрамы вы называете нагнетом от сбруи? — спросил лейтенант. — Уж не шли ли на постромки сношенные ленты от ленточной пилы, а? Да я лучше полгода каждое утро буду сталкиваться с целой бригадой Форреста, чем те же полгода пытаться охранять имущество Соединенных Штатов от беззащитных южанок, их деток и ниггеров. Беззащитных! — заорал он. — Беззащитных! Помоги Северу бог, если когда-нибудь Дэвис и Ли догадаются создать бригаду из бабушек и сироток-негров и двинуть против нас! — орал он, размахивая Бабушкиными письмами.
Мулы в загоне беспорядочно толклись, и Эб Сноупс время от времени махал на них руками. Потом лейтенант перестал орать; даже трясти перед Бабушкой письмами перестал.
— Послушайте, — сказал он. — Мы получили приказ об эвакуации. Возможно, я последний из солдат федеральной армии, которого вы видите. И я не собираюсь делать вам ничего плохого — на это тоже есть приказ. Все, что я собираюсь, это забрать назад краденое. И теперь я хочу, чтобы вы мне сказали как враг врагу, или, если угодно, как мужчина мужчине. Из этих подложных приказов я знаю, сколько голов вы от нас получили, и из записей знаю, сколько раз вы нам перепродавали некоторых из них; я даже знаю, сколько вам заплачено. Но вот скольких вы нам перепродали больше одного раза?
— Я не знаю, — сказала Бабушка.
— Вы не знаете, — произнес лейтенант. Теперь он не стал орать; просто стоял, редко и тяжело дыша, и смотрел на Бабушку; после он заговорил как бы с исполненным бешенства терпением, словно с дурачком или индейцем. — Послушайте. Конечно, вы не обязаны отвечать и сами знаете: я не могу вас заставить. Спрашиваю я только из чистого уважения. Уважения? Зависти. Неужели вы мне не скажете?
— Я не знаю, — сказала Бабушка.
— Вы не знаете, — сказал лейтенант. — Вы хотите сказать, что… — Теперь он тихо говорил. — Понимаю. Вы действительно не знаете. Вам было не до того, чтобы подсчитывать…
Мы не шелохнулись. Бабушка даже и не смотрела на него: мы же с Ринго наблюдали, как он свернул письма, которые написали Бабушка с Ринго, и аккуратно положил в карман. Говорил он по-прежнему тихо, словно устало:
— Ну, ребята, вяжите их в ряд и ведите отсюда.
— Так до ворот с четверть мили будет, — заметил солдат.
— Снесите часть забора, — приказал лейтенант.
Они начали валить забор, над которым мы с Джоби трудились два месяца. Лейтенант достал из кармана блокнот, подошел к забору, положил блокнот на слегу и вынул карандаш. Потом обернулся к Бабушке.
— Вы как будто говорили, что сейчас зоветесь Розой Миллард? — сказал он по-прежнему тихо.
— Да, — ответила Бабушка.
Лейтенант написал что-то в блокноте, вырвал листок и подошел к Бабушке. По-прежнему он говорил тихо, будто в комнате, где лежит больной.
— Нам приказано возмещать все убытки, причиненные повреждением собственности во время эвакуации, — сказал он. — Вот вам квитанция на десять долларов на имя квартирмейстера в Мемфисе. За забор. — Он не сразу отдал ей бумагу; просто стоял и глядел на нее. — К черту! Я не хочу сказать — обещайте. Если б я только знал, во что вы верите, что почитаете за… — Опять он выругался, негромко, ни к кому и ни к чему не обращаясь. — Послушайте. Я не говорю — обещайте; считайте, я не упоминал этого слова. Но я человек семейный; я беден; и у меня нет бабушки. И ежели через четыре месяца ревизор обнаружит среди документов квитанцию на тысячу долларов для Розы Миллард, оплатить придется мне. Поняли?