— Мистера Сноупса нет, если это его вам нужно, — сказала она. — В Алабаму уехал, в гости.
— Ну да, конечно, — сказал Дядя Бак. — В Алабаму. А он ничего не говорил, когда его назад ждать?
— Нет, — сказала женщина.
— Ну да, конечно, — сказал Дядя Бак. — Тогда, по моему разумению, мы лучше домой поедем, чем под дождем мокнуть.
— Уж лучше, по-моему, так, — сказала женщина. На том дверь закрылась.
Мы уехали. Назад, к дому. Все было как в тот день, когда мы ждали у старой постройки для прессовки хлопка; еще не совсем стемнело — сумерки только сгустились.
— Так, так, так, — проговорил Дядя Бак. — Раз она говорит — в Алабаме их, значит, нет. И к Мемфису тоже нет — там еще янки стоят. Так что, по моему разумению, лучше нам попытать сперва в сторону Гранады. Клянусь богом, ставлю мула против карманного ножа этого ниггера — не пройдет и двух дней, как нам попадется какая-нибудь женщина и будет вовсю вопить на дороге и размахивать пучком куриных перьев. Подойдите-ка сюда и послушайте меня. Видит бог, мы это сделаем, но, пусть видит, мы сделаем это как следует.
2
Так что Эба Сноупса мы в тот день не поймали. Не поймали еще после многих дней и многих ночей — дней, когда мы, трое, скакали, меняя мулов, что добыли Бабушка с Ринго, по известным дорогам и безвестным проселкам и охотничьим тропкам в слякоть и ледяную стужу, и ночей, когда в ту же слякоть и ту же стужу и (один раз) в снегопад мы спали где ни попади, под любым кровом, если удавалось его сыскать, когда нас настигала ночь. И не было дням ни названья, ни счета. С того декабрьского дня они тянулись до конца февраля, пока как-то ночью мы не сообразили, что вот уже не впервой слышим крики гусей и уток, летящих на север. Сначала у Ринго была сосновая палка, и каждый вечер он делал на ней зарубку, большие означали воскресенья, а две длинных — рождество и Новый год. Но однажды, когда на палке было под сорок зарубок, мы стали на ночь, шел дождь, и не было крыши, под которой мы могли бы укрыться, так что из-за Дяди Баковой руки нам пришлось взять эту палку для растопки на костер. А когда мы попали в такое место, где могли обзавестись другой сосновой палкой, уже не могли припомнить, пять дней прошло, или шесть, или десять, Ринго и не стал заводить себе новую. Потому, сказал он, что сделает такую палку в тот день, когда мы изловим Грамби, и тогда понадобятся только две зарубки: одна — для того дня, когда мы его поймали, другая — для того дня, когда умерла Бабушка.
У нас было на каждого по два мула, чтоб ежедневно менять их в полдень. Мулов этих нам вернули те, с гор: если б мы захотели, у нас бы целый кавалерийский полк набрался: из стариков, и женщин, и детей в придачу — в одеяниях из мешковины и дерюги вместо мундиров, вооруженных мотыгами и топорами. Но Дядя Бак им сказал, что нам не нужна помощь, нас и троих достаточно, чтоб поймать Грамби.
Преследовать их было нетрудно. Однажды — у нас на палке было зарубок двадцать — подъехали мы к дому; над пепелищем еще курился дым, а в конюшне лежал без сознания парнишка почти что с меня или с Ринго, и у него даже рубаха была изодрана в клочья, точно они прицепили к хлысту проволочную насадку для срывания початков, а женщина, у которой изо рта тонкой ниточкой сочилась кровь, слабым, долетавшим как бы издалека, точно от цикады на другом конце выгона, голосом рассказывала нам, сколько их и куда они, по всей вероятности, двинулись, и приговаривала:
— Убейте их. Убейте.
Путь был долгий, но недалекий. Если положить на большую географическую карту серебряный доллар так, чтоб его центр как раз на Джефферсон приходился, так мы ни разу из-под него не выехали. Мы даже ближе к ним находились, чем думали; как-то ночью мы ехали допоздна, но ни дома, ни навеса, где б можно было переночевать, все не попадалось, так что мы просто устроили привал, и Ринго сказал, что немного порыщет по округе, так как из еды у нас всего и осталась голая кость от окорока, только, вероятнее, он пытался увильнуть от сбора хвороста. Так вот, мы с Дядей Баком стелили на земле лапник вместо постелей и тут услышали выстрел, потом — такой звук, словно на прогнившую дощатую крышу обрушилась кирпичная труба, потом — лошадей вскачь, и звуки смолкли вдали, потом я услышал, как завопил Ринго. Он набрел на дом, подумал — пустует, да, говорит, ему показалось, чересчур он темный, чересчур тихий. Так что он взобрался на крышу навеса у задней стены и увидел, говорит, в щелку полоску света, попробовал осторожненько открыть ставню, но та отскочила с таким грохотом, точно бабахнул выстрел, и оказалось, что он глядит в комнату, которая освещена воткнутой в бутылку свечой, а оттуда на него в упор глядят не то трое, не то целых тринадцать, и кто-то там заорал: «Вот они!», кто-то выхватил пистолет и, когда пальнул другой, схватил того за руку, и тут под Ринго рухнул навес, и, говорит, он лежал, вопил, пытаясь выбраться из-под сломанных досок, и слышал, как они ускакали.